Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

сосредоточены на более традиционных и легко манипулируемых требованиях: более высокая заработная плата, более короткий рабочий день. Но они достаточно легко пересекались с риторикой студентов-радикалов (в остальном цеховые активисты имели с ними мало общего), которые высказывали схожие жалобы на свои переполненные, плохо управляемые университеты.

Чувство исключения из процесса принятия решений и, следовательно, из власти отражало еще один аспект 1960-х, последствия которого не были полностью оценены в то время. Благодаря системе двухступенчатых выборов в законодательные органы и президентских выборов всеобщим голосованием политическая жизнь во Франции к середине 1960-х годов свелась к стабильной системе избирательных и парламентских коалиций, построенных вокруг двух политических «семей»: коммунистов и социалистов слева, центристов и голлистов справа. По молчаливому соглашению в рамках всего спектра более мелкие партии и маргинальные группы были вынуждены либо объединиться с одной из четырех крупных сил, либо быть вытесненными из большой политики.

По разным причинам то же самое происходило в Италии и Германии. С 1963 года широкая левоцентристская коалиция в Италии заняла большую часть национального политического пространства, за исключением только коммунистических и бывших фашистских партий. Федеративная Республика Германия управлялась с 1966 года «Большой коалицией» христианских демократов и социал-демократов, которые вместе со свободными демократами монополизировали Бундестаг. Эти договоренности обеспечивали политическую стабильность и преемственность; но, как следствие, в трех основных демократиях Западной Европы радикальную оппозицию не только вытеснили на периферию, но и вообще удалили из парламента. «Система», казалось, действительно управлялась исключительно «ими», как настаивали новые левые уже некоторое время. Превратив необходимость в добродетель, радикальные студенты объявили себя «внепарламентской» оппозицией, и политика вышла на улицы.

Самые известные события произошли во Франции весной 1968 года, но этот эпизод был одновременно и самым кратким. Он обязан своей известностью скорее шокирующему эффекту и особой символике мятежа на улицах Парижа, чем каким-либо длительным последствиям. «Майские события» начались осенью 1967 года в Нантере, унылом внутреннем пригороде Западного Парижа и месте расположения одного из наспех построенных придатков старого Парижского университета. Студенческие общежития в Нантере какое-то время служили прибежищем большого числа легальных студентов, «подпольных» радикалов и некоторого количества продавцов и потребителей наркотиков. Арендная плата не вносилась. Также наблюдалось активное ночное перемещение между мужскими и женскими общежитиями, несмотря на строгие официальные запреты[430].

Академическая администрация в Нантере не хотела провоцировать беспорядки, ужесточая правила, но в январе 1968 года они исключили одного «сквоттера» и пригрозили дисциплинарными мерами законному студенту, Даниэлю Кон-Бендиту, за оскорбление приехавшего с визитом министра[431]. Последовали дальнейшие демонстрации, и 22 марта, после ареста студентов-радикалов, напавших на здание American Express в центре Парижа, было сформировано Движение, одним из лидеров которого стал Кон-Бендит. Две недели спустя кампус в Нантере закрыли после дальнейших студенческих столкновений с полицией, и Движение – и его действия – переместились в почтенные университетские здания в Сорбонне и вокруг нее в центре Парижа.

Стоит подчеркнуть, что майские события носили локальный и явно эгоистичный характер, чтобы идеологически заряженные лозунги и амбициозные программы последующих недель не ввели нас в заблуждение. Студенческим захватом Сорбонны, уличными баррикадами и столкновениями с полицией, особенно в ночи с 10 на 11 мая и с 24 на 25 мая, руководили представители (троцкистской) Jeunesse Communiste Révolutionnaire (Коммунистической революционной молодежи), а также должностные лица из существующих студенческих и младших преподавательских союзов. Но сопутствующая марксистская риторика, хотя и достаточно знакомая, маскировала, по сути, анархистский дух, непосредственной целью которого было устранение и унижение власти.

В этом смысле, как справедливо настаивало пренебрежительно настроенное руководство Французской коммунистической партии, это была вечеринка, а не революция. В наличии была вся символика традиционного французского восстания – вооруженные демонстранты, уличные баррикады, захват стратегических зданий и перекрестков, политические требования и встречные требования, – но ничего из его сущности. Молодые мужчины и женщины в студенческих толпах были в подавляющем большинстве представителями среднего класса – действительно, многие из них вышли из самой парижской буржуазии: fils à papa («папины сынки»), как презрительно называл их лидер ФКП Жорж Марше. Их собственные родители, тети и бабушки смотрели на них из окон комфортабельных буржуазных апартаментов, когда они выстраивались на улицах, чтобы бросить вызов вооруженной мощи французского государства.

Жорж Помпиду, премьер-министр при де Голле, быстро понял масштаб проблем. После первых столкновений он отозвал полицию, несмотря на критику со стороны собственной партии и правительства, оставив студентов Парижа фактически контролировать университет и прилегающий квартал. Помпиду и президент де Голль были смущены широкой оглаской действий студентов. Но за исключением очень короткого отрезка времени вначале, когда они были застигнуты врасплох, власти не чувствовали угрозы. Когда пришло время, они могли опереться в восстановлении порядка на полицию, особенно подразделения по борьбе с беспорядками, набранные из сыновей бедных провинциальных крестьян и никогда не гнушавшиеся разбивать головы привилегированной парижской молодежи. То, что беспокоило Помпиду, было чем-то гораздо более серьезным.

Студенческие беспорядки и захваты университетов стали причиной общенациональной серии забастовок и захватов рабочих мест, которые к концу мая привели Францию практически к параличу. Некоторые из первых протестов – например, репортеров французского телевидения и радио – были направлены против их политических руководителей и против цензуры в освещении студенческого движения и, в частности, чрезмерной жестокости некоторых полицейских, подавлявших бунт. Но по мере того, как всеобщая забастовка распространялась на авиационные заводы Тулузы, электроэнергетическую и нефтехимическую промышленность и, что наиболее зловеще, на огромные заводы Reanult на окраине самого Парижа, стало ясно, что ставки значительно выше требований нескольких тысяч разгневанных студентов.

Забастовки, сидячие протесты, захваты офисов и сопровождавшие их демонстрации и марши были крупнейшим движением социального возмущения в современной Франции, гораздо более масштабным, чем в июне 1936 года. Даже задним числом трудно с уверенностью сказать, в чем именно заключался их смысл. Возглавляемая коммунистами профсоюзная организация Confédération Généraledu Travail (CGT) поначалу была в растерянности: когда профсоюзные организаторы попытались взять на себя руководство забастовкой «Рено», их заткнули, а соглашение, достигнутое между правительством, профсоюзами и работодателями, было решительно отвергнуто рабочими «Рено», несмотря на обещание повышения заработной платы, сокращения рабочего дня и большей поддержки.

У миллионов мужчин и женщин, прекративших работу, было как минимум одно общее со студентами требование. Они могли быть недовольны какими-то конкретными вещами на своем месте работы, но прежде всего их разочаровывали условия самого их существования. Они не столько хотели улучшения оплаты труда, сколько мечтали изменить что-то в своем образе жизни; брошюры, манифесты и речи прямо говорили об этом. Для государственных органов это было плюсом, поскольку охлаждало пыл бастующих и отвлекало их от политических целей, но это указывало на общественный недуг, с которым было трудно справиться.

Франция была процветающей и безопасной страной, и некоторые консервативные комментаторы решили, что волна протеста вызвана не претензиями,