Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

открытием самого Маркса. Обретение нового и, по-видимому, совершенно иного Маркса имело решающее значение для привлекательности его учения в эти годы. «Старый» Маркс был Марксом Ленина и Сталина: викторианским социальным ученым, чьи неопозитивистские труды предвосхищали и санкционировали демократический централизм и пролетарскую диктатуру. Даже если этот Маркс не мог нести прямой ответственности за то, как использовались его зрелые труды, он был необратимо связан с ними. Будь то на службе коммунизма или социал-демократии, они были старыми левыми.

Новые левые, как они начали называть себя к 1965 году, искали новые тексты – и нашли их в трудах молодого Карла Маркса, в метафизических эссе и заметках, написанных в начале 1840-х годов, когда Маркс едва вышел из подросткового возраста, – молодой немецкий философ, погруженный в гегелевский историцизм и романтическую мечту о высшей свободе. Сам Маркс решил не публиковать некоторые из этих трудов. После неудавшихся революций 1848 года он решительно отвернулся от них и обратился к изучению политической экономии и современной политики, с которым его отныне будут связывать.

Соответственно, многие из трудов раннего Маркса не были широко известны даже ученым. Когда их впервые опубликовали полностью под эгидой Института Маркса – Энгельса в Москве в 1932 году, они привлекли мало внимания. Возрождение интереса к ним – особенно к «Экономическо-философским рукописям» и «Немецкой идеологии» – произошло 30 лет спустя. Внезапно стало возможным быть марксистом, сбрасывая с себя тяжелый, грязный багаж традиционных западных левых. Молодой Маркс, казалось, был озабочен поразительно современными проблемами: как преобразовать «отчужденное» сознание и освободить людей от незнания их истинного состояния и способностей; как изменить порядок приоритетов в капиталистическом обществе и поставить людей в центр их собственного существования; короче говоря, как изменить мир.

Для старшего поколения исследователей Маркса и для устоявшихся марксистских партий эта извращенная настойчивость в отношении тех самых трудов, которые сам Маркс решил не публиковать, казалась глубоко несерьезной. Но она также имела скрытое разрушительное воздействие: если бы любой мог просто обратиться к самим текстам и интерпретировать Маркса по своему усмотрению, то авторитет коммунистического (а в данном случае также троцкистского) руководства должен был бы рухнуть, а вместе с ним и большая часть оправдания классической революционной политики, как она тогда понималась. Неудивительно, что марксистский истеблишмент оказал сопротивление. Луи Альтюссер – ведущий теоретик Французской коммунистической партии, всемирно известный эксперт по марксизму и преподаватель французской Высшей нормальной школы – построил профессиональную репутацию и мимолетную славу на утверждении, что воздвиг стену между «молодым», гегельянским Марксом и «зрелым», материалистическим Марксом. Только более поздние труды, настаивал он, были научными и, таким образом, по-настоящему марксистскими[427].

Коммунисты и другие консервативные марксисты справедливо предвидели, как легко этот новый, гуманистический Маркс может быть адаптирован к современным вкусам и моде. Жалобы романтика начала XIX века, такого как Маркс, на капиталистическую современность и дегуманизирующее влияние индустриального общества были хорошо адаптированы к современным протестам против «репрессивной толерантности» постиндустриальной Западной Европы. Бесконечная гибкость процветающего либерального Запада, его губчатая способность впитывать страсти и различия, приводили в ярость его критиков. Они настаивали, что репрессии были всегда присущи буржуазному обществу и не могли просто испариться. Репрессии, которых не хватало на улицах, должны были куда-то деться: они проникли в самые души людей – и, прежде всего, в их тела.

Герберт Маркузе, интеллектуал веймарской эпохи, оказавшийся в Южной Калифорнии, – где он ловко адаптировал свою старую эпистемологию к новой среде, – предложил удачное объединение всех этих направлений мысли. Западное потребительское общество, объяснил он, больше не основывалось на прямой экономической эксплуатации класса неимущих пролетариев. Вместо этого оно отвлекало человеческую энергию от поиска удовлетворения (особенно сексуального) на потребление товаров и иллюзий. Реальные потребности – сексуальные, социальные, гражданские – вытесняются ложными, удовлетворение которых является целью культуры, ориентированной на потребителя. Это толкало даже очень молодого Маркса дальше, чем он, возможно, хотел бы зайти, но привлекло широкую аудиторию: не только тех немногих, кто читал эссе Маркузе, но и многих других, кто подхватил язык и общее направление аргументации, когда она приобрела широкую культурную известность.

Акцент на сексуальном удовлетворении как радикальной цели был довольно оскорбительным для старшего поколения левых. Свободная любовь в свободном обществе не являлась новой идеей – некоторые социалистические секты начала XIX века поддерживали ее, и первые годы Советского Союза были определенно морально нестрогими, – но основная традиция европейского радикализма оставалась традицией моральной и домашней нравственности. Старые левые никогда не были культурно диссидентскими или сексуально авантюрными, даже когда они были молоды: это было делом богемы, эстетов и художников, часто с индивидуалистическим или даже политически реакционным уклоном.

Но каким бы обескураживающим оно ни было, смешение секса и политики не представляло реальной угрозы – на самом деле, как не раз подчеркивал один коммунистический интеллектуал, новый акцент на личных желаниях вместо коллективной борьбы был объективно реакционным[428]. По-настоящему подрывные последствия адаптации Маркса новыми левыми заключались в ином. Коммунисты и другие могли игнорировать разговоры о сексуальном освобождении. Их даже не беспокоила антиавторитарная эстетика молодого поколения с ее требованиями самоуправления в спальне, лекционном зале и цехе; все это они, возможно, неосмотрительно игнорировали как преходящее нарушение естественного порядка вещей. Гораздо более глубокое оскорбление вызвала возникающая тенденция молодых радикалов отождествлять марксистскую теорию с революционными практиками в экзотических странах, к которым никакие устоявшиеся категории и авторитеты, казалось, не подходили.

Главным утверждением исторических левых в Европе было то, что они представляли, а в случае коммунизма и воплощали, пролетариат: промышленный рабочий класс «синих воротничков». Это тесное отождествление социализма с городским пролетариатом было больше, чем просто привязанностью. Это отличительный знак идеологических левых, отделяющий их от благонамеренных либеральных или католических социальных реформаторов. Голоса рабочего класса, особенно голоса мужчин рабочего класса, был основой власти и влияния Британской лейбористской партии, голландских и бельгийских рабочих партий, коммунистических партий Франции и Италии и социал-демократических партий немецкоязычной Центральной Европы.

За исключением Скандинавии, большинство рабочего населения никогда не было строго социалистическим или коммунистическим – их пристрастия распределялись на весь политический спектр. Традиционные левые партии тем не менее сильно зависели от голосов рабочего класса и, таким образом, тесно с ним идентифицировались. Но к середине 1960-х годов этот класс исчезал. В развитых странах Западной Европы шахтеры, сталевары, судостроители, металлурги, текстильщики, железнодорожники и рабочие всех видов физического труда в большом количестве выходили на пенсию. В наступающую эпоху сферы услуг их место заняла совсем другая группа населения.

Это должно было стать источником некоторого беспокойства для традиционных левых: профсоюзы и партии в значительной степени зависели от этой массовой базы как в плане численности, так и в плане фондов. Но