Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

линии. Самые успешные музыканты того времени – The Beatles и их подражатели – взяли ритмы американских блюзовых гитаристов (большинство из которых были чернокожими) и соединили их с материалом, заимствованным непосредственно из языка и опыта британского рабочего класса[414]. Это весьма оригинальное сочетание затем стало собственной, транснациональной культурой европейской молодежи.

Содержание популярной музыки имело большое значение, но ее форма значила больше. В 1960-х годах люди уделяли особое внимание стилю. Можно было подумать, что это не ново. Но, возможно, особенностью эпохи являлось то, что стиль мог напрямую заменять содержание. Популярная музыка 1960-х годов была непокорной по тону, по манере исполнения – тогда как ее тексты часто были успокаивающими и в любом случае едва ли наполовину понятными иностранной публике. В Австрии исполнять или слушать британскую или американскую поп-музыку означало высмеивать шокированных родителей, поколение Гитлера; то же самое применялось, mutatis mutandis, прямо за границей в Венгрии или Чехословакии. Музыка, так сказать, протестовала от вашего имени.

Если большая часть основной музыкальной культуры 1960-х, казалось, говорила о сексе – по крайней мере, пока она не перешла, на короткое время, на наркотики и политику, – это тоже было в значительной степени вопросом стиля. Все больше молодых людей жили отдельно от родителей, причем уезжали от них в более раннем возрасте, чем до этого. А противозачаточные средства становились безопаснее, проще и легальнее[415]. Публичные демонстрации плоти и изображения сексуальной раскрепощенности в кино и литературе стали более распространенными, по крайней мере, в Северо-Западной Европе. По всем этим причинам старшее поколение было убеждено, что сексуальные ограничения полностью рухнули, – и их детям нравилось подпитывать их панику.

На самом деле «сексуальная революция» 1960-х почти наверняка была миражом для подавляющего большинства людей, как молодых, так и старых. Насколько нам известно, сексуальные интересы и практики большинства молодых европейцев не менялись так быстро или радикально, как любили утверждать их современники. По данным опросов тех лет, даже сексуальная жизнь студентов не сильно отличалась от жизни предыдущих поколений. Сексуальная свобода 1960-х обычно противопоставляется духу 1950-х, изображаемых (несколько несправедливо) как век моральной порядочности и эмоционального «запора». Но по сравнению с 1920-ми, или европейским fin-de-siècle[416], или полусветом Парижа 1860-х годов, «свингующие шестидесятые» были довольно сдержанными.

Акцентируя внимание на стиле, поколение 1960-х проявило необычное упорство в том, чтобы выглядеть по-другому. Одежда, прическа, макияж и то, что все еще называлось «модными аксессуарами», стали важными признаками поколенческой и политической идентификации. Лондон был источником таких тенденций: европейский вкус в одежде, музыке, фотографии, моделировании, рекламе и даже массовых журналах – все это черпалось оттуда. Однако, учитывая уже сложившуюся репутацию Британии как страны унылого дизайна и некачественного строительства, это само по себе было маловероятным событием, молодежным переворотом традиционного восприятия порядка вещей, и оно оказалось недолговечным. Но ложный рассвет «свингующего Лондона» – как журнал Time окрестил его в апреле 1966 года – бросил особый свет на эту эпоху.

К 1967 году в британской столице насчитывалось более 2000 магазинов, называвших себя «бутиками». Большинство из них представляли собой бесстыдные имитации магазинов одежды, которые возникли вдоль Карнаби-стрит, ******* ********** ************************ ****** *************** ********** ********* ******* *** *** ***************** *** ***** ***************[417]. В Париже 13 апреля 1965 года на улице Ансьен Комеди открылся бутик одежды New Man, первый французский намек на революцию в мире одежды. В течение года за ним последовала череда подражателей, и все они получили модные британские имена – «Дин», «Твенти», «Кардифф» и т. д.

Стиль Карнаби-стрит, клонированный по всей Западной Европе (хотя в Италии это было менее заметно, чем в других местах), подчеркивал красочные, облегающие наряды, тяготеющие к андрогинности и намеренно сделанные неподходящими для тех, кому за 30. Узкие красные вельветовые брюки и приталенные черные рубашки из New Man стали основной формой парижских уличных демонстрантов в следующие три года и широко копировались повсюду. Как и все остальное в 1960-е, они были сделаны мужчинами для мужчин; но молодые женщины тоже могли их носить и все чаще так делали. Даже основные модные дома Парижа не остались в стороне: с 1965 года городские кутюрье выпускали больше брюк, чем юбок.

Сократился выпуск шляп. Это было симптомом того, как молодежная мода выходила на первый план: волосы заменили головной убор как лучшее средство самовыражения, а традиционные шляпы можно было увидеть только на «пожилых» и в некоторых официальных ситуациях[418]. Однако полностью они не исчезли. На втором этапе модного перехода жизнерадостные, базовые цвета «модной одежды» (унаследованные с конца 1950-х) были вытеснены более «серьезной» верхней одеждой, отражающей схожий сдвиг в музыке. Молодежная одежда теперь кроилась и продавалась с большим вниманием к «пролетарским» и «радикальным» источникам ее вдохновения: не только синие джинсы и «рабочие рубашки», но и ботинки, темные куртки и кожаные «ленинские» кепки (или их варианты с войлочным покрытием, напоминающие «кепки Кошута», головной убор венгерских повстанцев XIX века). Эта более осознанно политическая мода так и не прижилась в Британии, но к концу десятилетия она стала квазиофициальной униформой для немецких и итальянских радикалов и их последователей-студентов[419].

Цыганский стиль хиппи накладывался на оба направления моды. В отличие от образов Карнаби-стрит и уличных хулиганов, которые были исконно европейскими по происхождению, образ хиппи – неясно «утопический» в своей незападной, «контркультурной», асексуальной этике демонстративного недопотребления – был заимствован из США. Его коммерческая полезность была очевидна, и многие из торговых точек, которые возникли, чтобы обслуживать спрос на облегающие фасоны четкого кроя середины 1960-х, вскоре усердно работали над тем, чтобы адаптировать свой ассортимент соответствующим образом. Некоторое время они даже пытались продвигать на рынок «образ Мао». Бесформенная куртка с четко скроенным воротником в паре с вездесущей «пролетарской» кепкой – образ Мао аккуратно сочетал аспекты всех трех стилей, особенно когда он был «дополнен» Красной книжечкой[420] революционных идей китайского диктатора. Но несмотря на фильм Годара 1967 года «Китаянка», в котором группа французских студентов прилежно изучает Мао и пытается следовать его примеру, «образ Мао» оставался вкусом меньшинства – даже среди «маоистов».

Контркультурная политика и ее символы стали более жесткими после 1967 года из-за ассоциации с романтизированными рассказами о партизанах «третьего мира». Но даже в этом случае они так и не прижились в Европе полностью. Нас не должен вводить в заблуждение знаменитый посмертный образ Че Гевары: похожего на Христа мученика, мальчика с плаката для недовольных западных подростков. Европейские 1960-е всегда были европоцентричными. Даже «революция хиппи» так и не пересекла Атлантику. В лучшем случае ее вынесло на берега Великобритании и Голландии, и она оставила после себя некоторые осадочные свидетельства в виде более развитой *************[421] культуры, чем где-либо еще, и одну впечатляюще оригинальную