Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Легкомысленная сторона 1960-х – мода, поп-культура, секс – не должна игнорироваться как просто пена и показуха. Это был способ нового поколения порвать с эпохой дедушек – с геронтократией (Аденауэр, де Голль, Макмиллан и Хрущев), все еще существовавшей на этой части континента. Конечно, рассчитанные на привлечение внимания, позерские аспекты 1960-х – нарциссическое потворство слабостям, которое всегда будет ассоциироваться с этой эпохой, – отдают фальшью, если смотреть на них скопом. Но в свое время и для своей аудитории они казались новыми и свежими. Даже холодный, резкий блеск современного искусства или циничные фильмы поздних 1960-х казались освежающими, подлинными после уютной буржуазной искусственности недавнего прошлого. Солипсистское тщеславие эпохи – вера в то, что молодые изменят мир, «занимаясь своим делом», «позволяя всем тусоваться» и «занимаясь любовью, а не войной», – всегда было иллюзией, и она не очень хорошо прижилась. Но это была не единственная иллюзия того времени, и ни в коем случае не самая глупая.

1960-е годы были великим веком Теории. Важно прояснить, что это значит: это, безусловно, не относится к действительно новаторской работе, которая тогда велась в области биохимии, астрофизики или генетики, поскольку она была почти не известна неспециалистам. Мы не говорим и о ренессансе европейской социальной мысли: середина XX века не породила социальных теоретиков, сравнимых с Гегелем, Кантом, Марксом, Миллем, Вебером или Дюркгеймом. «Теория» также не означала философию: самые известные западноевропейские философы того времени – Бертран Рассел, Карл Ясперс, Мартин Хайдеггер, Бенедетто Кроче, Морис Мерло-Понти, Жан-Поль Сартр – были либо мертвы, либо стары, либо чем-то заняты, а ведущие мыслители Восточной Европы – Ян Паточка или Лешек Колаковский – все еще были в основном неизвестны за пределами своих стран. Что же касается блестящей когорты экономистов, философов и социальных теоретиков, которые процветали в Центральной Европе до 1934 года: большинство выживших из них навсегда уехали в США, Великобританию или Австралию, где сформировали интеллектуальное ядро современной «англосаксонской» науки в своих областях.

В своем новомодном использовании «Теория» означала нечто совсем иное. Она была в значительной степени занята «допросом» (современный термин искусства) метода и целей академических дисциплин: прежде всего социальных наук – истории, социологии, антропологии, – но также гуманитарных и даже, в более поздние годы, естественных. В эпоху значительно расширившихся университетов, с периодическими изданиями, журналами и лекторами, срочно ищущими идеи и тексты, возник рынок для «теорий» всех видов – подпитываемый не улучшенным интеллектуальным предложением, а скорее ненасытным потребительским спросом.

На передний край теоретической революции вышли такие академические дисциплины, как история и более «мягкие» социальные науки. Возрождение исторических исследований в Европе началось поколением ранее: журналы Economic History Review и Annales: Économies, Sociétés, Civilizations были основаны в 1929 году, их ревизионистские планы подразумевались в их названиях. В 1950-х годах появились Историческая группа Коммунистической партии Великобритании и влиятельный журнал социальной истории Past&Present; подразделение культурных исследований в Бирмингемском университете в Англии, вдохновленное работами Ричарда Хоггарта и Рэймонда Уильямса. Немного позже вокруг Ганса-Ульриха Велера в Билефельдском университете в Западной Германии возникла школа социальной истории.

Научные исследования, ведущиеся теми, кто был связан с этими группами и институтами, не обязательно были иконоборческими; отличаясь очень высоким качеством, они все-таки являлись довольно традиционными методологически. Но они были осознанно интерпретирующими, как правило, с недогматической, но несомненно левой позиции. Здесь история опиралась на социальную теорию и настойчиво подчеркивала важность класса, особенно низших классов. Суть была не в том, чтобы просто рассказать или даже объяснить некий исторический момент, а в том, чтобы раскрыть его более глубокий смысл. Исторические тексты в таком ключе, казалось, преодолевали разрыв между прошлым и настоящим, между научными рассуждениями и современными действиями, и новое поколение студентов читало (и, нередко, неправильно интерпретировало) их в этом свете.

Но при всех своих политических измерениях история – это дисциплина, особенно невосприимчивая к высоким теоретическим рассуждениям: чем больше вторгается теория, тем дальше отступает история. Хотя один или два ведущих историка 1960-х достигли культового статуса в старости, ни один из них – какой бы подрывной ни была его ученость – не стал культурным гуру. Другие дисциплины преуспели больше – или меньше, в зависимости от точки зрения. Опираясь на более ранние теории в лингвистике, культурные антропологи во главе с Клодом Леви-Строссом предложили всеобъемлющее новое объяснение различий между обществами. Важны были не поверхностные социальные практики или культурные признаки, а внутренние сущности, глубинные структуры человеческих отношений.

«Структурализм», как его стали называть, был чрезвычайно соблазнительным. Как способ сортировки человеческого опыта он имел родство со школой истории «Анналов», чей самый известный современный представитель Фернан Бродель построил репутацию на изучении longue durée («длительного времени»), взгляда на историю с высоты птичьего полета. Он описывал медленно меняющиеся географические и социальные структуры на протяжении длительных периодов и, таким образом, удобно вписался в академический стиль того времени. Но более важной была непосредственная доступность структурализма для интеллектуалов и неспециалистов. Как объясняли поклонники Леви-Стросса в родственных дисциплинах, структурализм даже не был отражающей реальность теорией: социальные коды или «знаки», которые он описывал, относились не к каким-либо конкретным людям, местам или событиям, а просто к другим знакам в закрытой системе. Таким образом, он не подлежал эмпирической проверке или опровержению – не было способа доказать, что структурализм мог ошибаться, – и иконоборческие амбиции его утверждений, связанные с этой неуязвимостью к противоречиям, гарантировали ему широкую аудиторию. Все и вся можно было объяснить как комбинацию «структур»: как заметил Пьер Булез, озаглавив одну из своих композиций «Структуры», «это ключевое слово нашего времени».

В течение 1960-х годов появилось множество прикладных структурализмов: в антропологии, истории, социологии, психологии, политологии и, конечно, литературе. Самые известные деятели – обычно те, кто сочетал в правильных дозах научную смелость с природным талантом к саморекламе – стали международными знаменитостями, имея счастье попасть в интеллектуальный центр внимания как раз тогда, когда телевидение становилось средством массовой информации. В более ранние времена Мишель Фуко мог быть любимцем публики, звездой парижских лекций, как Анри Бергсон за 50 лет до того. Но когда книга «Слова и вещи» разошлась тиражом 20 000 экземпляров всего за четыре месяца после выхода в свет в 1966 году, он приобрел статус знаменитости практически в одночасье.

Фуко сам отказался от ярлыка «структуралист», как и Альбер Камю всегда настаивал, что он никогда не был «экзистенциалистом» и на самом деле не знал, что это такое[422]. Но, как сам Фуко был бы вынужден признать, на самом деле не имело значения, что он думал. «Структурализм» теперь был условным обозначением любого предположительно подрывного описания прошлого или настоящего, в котором обычные линейные объяснения и категории были отринуты, а их посылки подвергнуты сомнению. Что еще