Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

этнических и географических разделений, равно как и экономической необходимости. В федеративном государстве, чьи республики и народы имели мало общего, кроме несчастливых и взаимно антагонистических воспоминаний, навязывание единых инструкций из Белграда выглядело очень похожим на возврат к довоенной практике. Сложная топография региона благоприятствовала местной инициативе; и благодаря разрыву со Сталиным собственная версия пролетарской диктатуры Тито больше не находилась под давлением, требующим детального копирования каждой ошибки, сделанной Советским Союзом на пути к индустриальной современности. Именно эти соображения, а не творческий, альтернативный социалистический проект, который западные поклонники охотно приписывали Тито в эти годы, сформировали югославскую модель.

Но Югославия все равно была другой: не обязательно более доброй к критикам, как Джилас и другие убедились на собственном горьком опыте, когда отклонились от титоистской ортодоксальности[451], но более гибкой в обращении с нуждами и желаниями населения в целом (не в последнюю очередь благодаря западной помощи). Когда югославская писательница Дубравка Угрешич пишет о ностальгии по утраченной Югославии своей юности, на ум ей приходят «настоящие остроносые ботинки, пластиковые плащи, первое нейлоновое нижнее белье… первая поездка в Триест». У болгар или румын перечень дешевых потребительских товаров был бы гораздо короче, а «первая поездка в Триест» была бы для них совершенно исключена. Югославы не были зажиточными и не были свободными, но их и не запирали в герметичную систему. «Титоизм» был скорее угнетающим, чем репрессивным. В то время это различие имело значение.

Третьим путем к стабильности был «национальный сталинизм». Это албанский вариант – закрытое, нищее общество под абсолютной властью местного партийного автократа, параноидального и всемогущего. Но и румынская модель все сильнее соответствовала этой картине. Никита Хрущев, который активно не любил Румынию (чувство, распространенное среди его сограждан того же возраста), стремился присвоить ей чисто сельскохозяйственную роль в международном коммунистическом распределении труда. Но лидеры партии в Бухаресте не собирались ограничиваться поставками сырья и продовольствия в более процветающие и развитые коммунистические экономики.

Сыграв вспомогательную роль в купировании и подавлении венгерского восстания, румыны обеспечили вывод советских войск со своей территории в 1958 году и пошли по все более независимому пути. При Деже и (с 1965 года) Чаушеску Румыния отказалась вмешиваться в ссоры Москвы с Китаем и даже разрешить маневры организации Варшавского договора на своей территории. Румынские лидеры флиртовали с Тито (чьи собственные отношения с Варшавским договором были скорее формальными, чем дружескими), Деж даже выступал перед Югославским национальным собранием в 1963 году; и они финансировали неосталинскую индустриализацию Румынии деньгами и оборудованием, полученными из Западной Европы. Сделки Румынии с Западом неуклонно росли, в то время как торговля со странами СЭВ падала – с 70 % от общего объема внешней торговли Румынии в начале 1960-х годов до 45 % десять лет спустя.

Эта широко разрекламированная стратегия «Румыния прежде всего» пользовалась некоторой благосклонностью внутри страны – на самом деле, одним из способов, которыми Коммунистическая партия Румынии компенсировала свое явно нерумынское происхождение, стало то, что она завернулась в мантию национализма. Это начал еще Деж, а Чаушеску просто пошел дальше. Но такая стратегия оказалась еще более успешной за рубежом. В то время как Албания, европейский суррогат Китая, не привлекала никого, кроме ностальгирующих сталинистов и крайне одурманенных маоистов, международный имидж коммунистической Румынии был на удивление позитивным. Просто дистанцировавшись от Москвы, люди в Бухаресте приобрели множество неожиданных западных поклонников. The Economist в августе 1966 года назвал Чаушеску «де Голлем Восточной Европы».

Что касается самого де Голля, то во время визита в Бухарест в мае 1968 года он заметил, что, хотя коммунизм Чаушеску не подходил для Запада, он, вероятно, хорошо подходил для Румынии: «Для вас такой режим полезен, он заставляет людей двигаться и добиваться результатов». Де Голль, несомненно, был прав, что румынский коммунизм не годился для Запада. Коммунизм в Румынии был особенно порочным и репрессивным: дистанцировавшись от Советского Союза после 1958 года, Деж и Чаушеску также освободили себя от необходимости повторять десталинизацию и реформы, связанные с эпохой Хрущева. В отличие от других государств-сателлитов, Румыния не оставляла места для какой-либо внутренней оппозиции – интеллектуалы Бухареста в 1960-е годы, оторванные от собственного общества, не принимали участия во внутренних дебатах (их вообще не было), им позволялось лишь довольствоваться чтением последних новых романов из Парижа и косвенным участием в космополитической французской культуре, к которой образованные румыны всегда испытывали особую симпатию.

Но западные правительства не только не осуждали румынских диктаторов, но и всячески их поощряли. После того как Румыния нарушила советское вето и официально признала Западную Германию в январе 1967 года, отношения еще больше потеплели: Ричард Никсон стал первым президентом США, посетившим коммунистическое государство, отправившись в Бухарест в августе 1969 года. Национал-коммунизм – «Он может быть коммунистом, но он наш коммунист»[452] – окупился для Чаушеску: со временем Румыния стала первым государством Варшавского пакта, вступившим в ГАТТ (в 1971 году), Всемирный банк и МВФ (1972 год), получившим торговые преференции Европейского сообщества (1973 год) и статус наибольшего благоприятствования от США (1975 год)[453].

Западные дипломаты увидели в антисоветских автократах Бухареста зародыш нового Тито: стабильного, послушного и больше заинтересованного в местной власти, чем в международных потрясениях. По крайней мере, в одном смысле они оказались правы. Тито и Чаушеску, как и Кадар и неосталинское руководство в ГДР, успешно преодолели подводные камни 1960-х. Каждый по-своему, они обеспечивали власть и контроль дома, сохраняя, по крайней мере, modus vivendi с Москвой. Коммунистические лидеры в Варшаве и Праге не имели такого успеха.

Мирный исход польских восстаний 1956 года был достигнут дорогой ценой. В то время как католические учреждения и писатели были разрешены в Польше эпохи Гомулки, оппозиция внутри самой партии имела строгие ограничения. Польская объединенная рабочая партия оставалась глубоко консервативной, хотя ей удалось избежать жестоких чисток в сталинские годы. Нервничая из-за перспективы повторения беспорядков 1956 года, руководство партии рассматривало любую критику своей политики как прямую угрозу своей политической монополии. Результатом стало глубокое разочарование среди «ревизионистских» интеллектуалов, не только из-за режима в целом, но и из-за упущенной возможности для нового направления, незавершенного дела польского Октября.

Летом 1964 года два аспиранта Варшавского университета, Яцек Куронь и Кароль Модзелевский, подготовили академическую критику политической и экономической системы народной Польши. Их диссертация была безупречно марксистской по тону и содержанию, но это не помешало властям исключить их из партии и Союза социалистической молодежи и осудить в официальных кругах за распространение антипартийной пропаганды. Ответом аспирантов стала публикация Открытого письма партии, представленного в партийное отделение Варшавского университета в марте 1965 года. В Письме авторы изобразили бюрократический, автократический режим, глухой к интересам всех, кроме правящей элиты, которой он служил, некомпетентно управляющий обедневшим рабочим населением и цензурирующий все комментарии и критику. Единственной надеждой Польши, заключили Куронь и Модзелевский, была настоящая революция, основанная на рабочих советах, свободе прессы и отмене политической полиции.

На следующий день после представления