Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Новый глава был молод (ему было сорок семь – на 16 лет меньше, чем Новотному), принадлежал к реформаторскому крылу партии и, что важнее всего, был словаком. Будучи лидером Словацкой коммунистической партии последние три года, он многим казался надежным компромиссным кандидатом: давним коммунистическим аппаратчиком, который тем не менее будет поддерживать реформы и успокаивать словацкие обиды. Первые шаги Дубчека, казалось, подтверждали это толкование: через месяц после его назначения руководство партии дало безоговорочное одобрение застопорившейся программе экономических реформ. Довольно бесхитростная манера Дубчека особенно привлекала молодежь, в то время как его бесспорная преданность партии и «социализму» на время успокоила Кремль и других иностранных коммунистических лидеров, которые с тревогой наблюдали за происходящим.

Если намерения Дубчека не понимали наблюдатели, то, вероятно, потому, что он сам был не до конца уверен в направлении. Поначалу эта двусмысленность работала ему на пользу, поскольку разные фракции боролись за его поддержку и предлагали укрепить его позиции. Публичные митинги в Праге в течение нескольких недель после его избрания требовали положить конец цензуре, дать больше свободы прессе и провести подлинное расследование чисток 1950-х годов и ответственности старой гвардии вокруг Новотного (который оставался президентом страны даже после того, как был отстранен от руководства партии). На волне народного энтузиазма Дубчек поддержал призыв к ослаблению цензуры и инициировал чистку партии и чешской армии от сторонников Новотного.

22 марта Новотный неохотно ушел в отставку с поста президента и через неделю был заменен генералом Людвиком Свободой. Пять дней спустя Центральный комитет принял «Программу действий», провозгласившую планы предоставления равного статуса и автономии для Словакии, реабилитации прошлых жертв и «демократизации» политической и экономической системы. Теперь партия официально одобряла то, что Программа называла «уникальным экспериментом в демократическом коммунизме»: «социализм с человеческим лицом», как его стали называть в народе. Со временем (в документе говорилось о десятилетнем переходном периоде) Чехословацкая коммунистическая партия допустила бы появление других партий, с которыми она бы конкурировала на настоящих выборах. Это были едва ли оригинальные идеи, но публично высказанные официальными органами правящей Коммунистической партии, они вызвали политическое землетрясение. Началась Пражская весна.

События весны и лета 1968 года в Чехословакии были основаны на трех иллюзиях. Первая, широко распространенная в стране после возвышения Дубчека и особенно после публикации «Программы действий», заключалась в том, что обсуждаемые свободы и реформы можно было бы ввести в «социалистический» (т. е. коммунистический) проект. Оглядываясь назад, ошибочно предполагать, что студенты, писатели и реформаторы партии 1968 года «на самом деле» стремились заменить коммунизм либеральным капитализмом или что их энтузиазм по поводу «социализма с человеческим лицом» являлся всего лишь риторическим компромиссом или привычкой. Напротив: идея о существовании «третьего пути», демократического социализма, совместимого со свободными институтами, уважающего и индивидуальные свободы, и коллективные цели, захватила воображение чешских студентов не меньше, чем венгерских экономистов.

Различие, которое теперь проводилось между дискредитированным сталинизмом поколения Новотного и возрожденным идеализмом эпохи Дубчека, широко одобрялось – даже, и особенно, членами партии[459]. Как утверждал Иржи Пеликан в предисловии к третьему отчету о чешских политических процессах (заказанному в 1968 году Дубчеком, но засекреченному после его падения), «Коммунистическая партия завоевала огромную популярность и престиж, люди спонтанно объявили себя сторонниками социализма»[460]. Это, возможно, немного преувеличено, но не сильно отличалось от тогдашнего мнения. И, в свою очередь, питало вторую иллюзию.

Если люди верили, что партия может спасти социализм от собственной истории, то руководство партии пришло к выводу, что они могут справиться с этим, не теряя контроля над страной. Новое правительство во главе с Олдржихом Черником было сформировано 18 апреля и, воодушевленное огромными публичными демонстрациями привязанности и поддержки (не в последнюю очередь на традиционных майских празднованиях), ослабило практически весь формальный контроль над публичным выражением мнения. 26 июня была официально отменена цензура прессы и СМИ. В тот же день было объявлено, что Чехословакия должна стать подлинно федеративным государством, включающим Чешскую Социалистическую Республику и Словацкую Социалистическую Республику (это была единственная реформа Дубчека, которая пережила последующие репрессии, став законом 28 октября 1968 года).

Но, ослабив контроль над общественным мнением, коммунистическое руководство теперь вынуждено было следовать логике своих действий. Зачем ждать десять лет свободных и открытых выборов? Теперь, когда цензуру отменили, зачем сохранять формальный контроль и собственность на средства массовой информации? 27 июня Literárny Listy и другие чешские издания опубликовали манифест Людвика Вацулика «Две тысячи слов», адресованный «рабочим, фермерам, чиновникам, художникам, ученым и техникам». В нем содержался призыв к восстановлению политических партий, формированию гражданских комитетов для защиты и продвижения реформ и другие предложения по перехвату у партии инициативы дальнейших изменений. Битва еще не выиграна, предупредил Вацулик: реакционеры в партии будут бороться за сохранение своих привилегий, и даже ходили разговоры о «вмешательстве иностранных сил в наше развитие». Людям нужно было укрепить собственных реформаторов-коммунистов, заставив их двигаться вперед еще быстрее.

Дубчек отверг манифест Вацулика и его намек на то, что коммунистам следует отказаться от монополии на власть. Будучи коммунистом всю жизнь, он не одобрил бы этот важный качественный сдвиг («буржуазный плюрализм») и в любом случае не видел необходимости делать это. Для Дубчека сама партия была единственным подходящим средством радикальных изменений, если стояла задача сохранить жизненно важные атрибуты социалистической системы. Чем популярнее партия, тем больше изменений она могла безопасно осуществить. Но, как жестоко и ясно показал манифест Вацулика, популярность партии и ее авторитет все больше будут зависеть от ее готовности добиваться изменений, которые в конечном итоге могут отстранить ее от власти. Линия разлома между коммунистическим государством и открытым обществом теперь полностью раскрылась.

А это, в свою очередь, летом 1968 года привлекло внимание всей страны к третьей иллюзии, самой опасной из всех: убежденности Дубчека в том, что он сможет держать Москву на расстоянии, что ему удастся убедить советских товарищей не бояться событий в Чехословакии – более того, что они даже выиграют от вновь обретенной популярности Чехословацкой коммунистической партии и возрожденной веры в обновленный социалистический проект. Если Дубчек допустил эту смертельную ошибку, то прежде всего потому, что чешские реформаторы в корне неверно истолковали урок 1956 года. Ошибкой Имре Надя, по их мнению, был выход из Варшавского договора и объявление венгерского нейтралитета. Пока Чехословакия твердо придерживалась пакта и была прочно связана с Москвой, считали они, Леонид Брежнев и его коллеги наверняка не тронет ее.

Но к 1968 году Советский Союз беспокоился не столько о военной безопасности, сколько об утрате партией монопольного контроля. Еще 21 марта на заседании советского Политбюро украинский партийный лидер Петр Шелест жаловался на «заражение» чехословацким примером: слухи из Праги оказывали неблагоприятное воздействие на настроение молодых украинцев, сообщил он. Польские и восточногерманские лидеры