Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

к «культуре потребления», с самого начала являлись объектами культурного потребления, отражая широко распространенное расхождение между риторикой и практикой. Те в Париже или Берлине, кто агрессивно заявлял о своем намерении «изменить мир», часто оказывались людьми, наиболее преданными провинциальным и даже телесным одержимостям – предвосхищая солипсистскую «я-политику» следующего десятилетия – и поглощенными размышлениями о собственном влиянии. «Шестидесятые» стали объектом культа еще до того, как десятилетие прошло.

Но если 1960-е закончились, не оставив ни у кого сожаления, то, возможно, потому, что принесенные ими изменения были настолько всеобъемлющими, что казались естественными и к началу 1970-х уже превратились в норму. В начале десятилетия Европой управляли старики – казалось, в интересах стариков. Авторитет, будь то в спальне, дома, на улице, в учебных заведениях, на рабочих местах, в СМИ или политике, не подвергался сомнению. Однако в течение десяти лет старики (Черчилль, Аденауэр, де Голль) умерли. Авторитет либо был выведен из большинства сфер общественной жизни, либо признавался только при его нарушении. В некоторых странах – во Франции, Италии – переход оказался довольно драматичным. В других – возможно, в Великобритании – он растянулся на годы, и его масштабы можно было полностью оценить только впоследствии[467].

Одной из связанных с этим десятилетием иллюзий стала идея, что это была эпоха повышенного политического сознания. «Все» (или, по крайней мере, все моложе 25 лет, посещавшие учебные заведения и увлеченные радикальными идеями) якобы выходили на улицы ради отстаивания своих убеждений. Потеря мотивации и застой следующих десятилетий задним числом придали десятилетию лихорадочной политической активности вид неудачи. Но в некоторых важных отношениях 1960-е были на самом деле жизненно важным десятилетием по противоположной причине: именно тогда в обеих частях Европы люди начали свой окончательный отход от идеологии.

Таким образом, лозунги и проекты поколения 1960-х, далекие от того, чтобы пробудить революционную традицию, язык и символы которой они так энергично стремились оживить, можно рассматривать задним числом как лебединую песнь. В Восточной Европе «ревизионистская» интермедия и ее трагическая развязка развеяли последние иллюзии относительно марксизма как практики. На Западе марксистские и парамарксистские теории оторвались от любой связи с местной реальностью, лишив себя возможности играть какую-либо будущую роль в серьезных публичных дебатах. В 1945 году радикальные правые дискредитировали себя как законное средство политического выражения. К 1970 году радикальные левые прошли тем же путем. 180-летний цикл идеологической политики в Европе подходил к концу.

Часть третья. Годы рецессии: 1971–1989

XIV. Заниженные ожидания

«Доллар – наша валюта, но ваша проблема».

Джон Конналли, министр финансов США, 1971

«Убивать может быть не всегда правильно, но иногда это необходимо».

Джерри Адамс

«Смерть рабочего тяжела, как гора, в то время как смерть буржуа легка, как перышко».

Мао Цзэдун

«Это час свинца – Если выживешь – вспомнится».

Эмили Дикинсон[468]

«Панк словно был изобретен для теоретиков культуры – и частичная правда в том, что так оно и было».

Роберт Хьюисон

Еще до того, как утихли бурные эмоции 1960-х, исчезли те уникальные обстоятельства, которые сделали этот всплеск возможным. Прошло три года с конца самого процветающего десятилетия в истории послевоенных лет – и экономический бум завершился. «Тридцать славных лет» в Западной Европе сменились денежной инфляцией, снижением темпов роста, сопровождающимися повсеместной безработицей и социальным недовольством. Большинство радикалов шестидесятых, как и их последователи, отказались от «революции» и забеспокоились о перспективах трудоустройства. Немногие из них выбрали насильственную конфронтацию; нанесенный ими ущерб – и реакция, которую их действия вызвали у властей, – привели к многочисленным нервным дебатам о «неуправляемом» состоянии западных обществ. Такие тревоги оказались излишними: институты Западной Европы продемонстрировали бо́льшую устойчивость в условиях стресса, чем опасались многие наблюдатели. Но возврата к оптимизму – или иллюзиям – первых послевоенных десятилетий не было.

Последствия экономического спада только начинали ощущаться, когда два внешних события потрясли западноевропейскую экономику. 15 августа 1971 года президент США Ричард Никсон в одностороннем порядке объявил, что его страна отказывается от системы фиксированных обменных курсов. Доллар США, якорь международной валютной системы со времен Бреттон-Вудса, отныне будет иметь плавающий курс по отношению к другим валютам. Предпосылкой для этого решения послужило огромное военное бремя войны во Вьетнаме и растущий дефицит федерального бюджета США. Доллар был привязан к золотому стандарту, и в Вашингтоне росли опасения, что иностранные держатели американской валюты (включая центральные банки Европы) попытаются обменять доллары на золото, расходуя резервы страны[469].

Такой шаг имел рациональное экономическое объяснение. Решив вести дорогостоящую войну на истощение на другом конце света – и платить за нее заемными деньгами, – США не могли рассчитывать на то, что будут бесконечно сохранять фиксированный и все более завышенный курс доллара. Но американский ход тем не менее вызвал шок. Если доллар становился «плавающим», то и европейским валютам пришлось бы последовать этому примеру, и в этом случае все тщательно выстроенные параметры послевоенных денежных и торговых систем оказались под вопросом. Система фиксированного курса, установленная перед завершением Второй мировой войны в расчете на контролируемую сеть национальных экономик, ушла в прошлое. Но что могло бы заменить ее?

После нескольких месяцев неразберихи, двух последовательных девальваций доллара и «плавающего» курса британского фунта в 1972 году (с запозданием покончившего с древней и обременительной ролью стерлинга как международной «резервной» валюты), конференция в Париже в марте 1973 года официально похоронила финансовые соглашения, с таким трудом возведенные в Бреттон-Вудсе, и вместо них установила систему плавающих курсов. Ценой этой либерализации, как и ожидалось, стала инфляция. После американского шага августа 1971 года (и последующего снижения стоимости доллара) европейские правительства, надеясь предотвратить ожидаемый экономический спад, осознанно приняли рефляционную политику: позволили кредитам стать более доступными, внутренним ценам вырасти, а собственным валютам упасть.

При нормальных обстоятельствах эта контролируемая «кейнсианская» инфляция могла бы быть успешной: только в Западной Германии существовало глубоко укоренившееся историческое отвращение к самой идее роста цен. Но неопределенность, вызванная отказом Америки от прежней долларовой системы, способствовала увеличению валютных спекуляций, которые международные соглашения о режимах плавающего курса были бессильны сдержать. Это, в свою очередь, подрывало усилия отдельных правительств по манипулированию местными процентными ставками и поддержанию стоимости своей национальной валюты. Валюты падали. И по мере их падения росла стоимость импорта: между 1971 и 1973 годами мировые цены на нетопливные товары поднялись на 70 %, на продукты питания – на 100 %. И именно в этой и без того нестабильной ситуации международная экономика пострадала от первого из двух нефтяных кризисов 1970-х годов.

6 октября 1973 года, в Йом-Кипур («Судный день») по еврейскому календарю, Египет и Сирия напали на Израиль. В