Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

сделали аналогичные заявления советским коллегам на встрече в Дрездене в том же месяце (Гомулка, у которого были собственные проблемы дома, особенно возмущался публичной критикой в Праге поворота Польши к антисемитизму). Без ведома Праги глава КГБ Юрий Андропов уже говорил о возможной необходимости «конкретных военных мер», а в апреле советский министр обороны Андрей Гречко был тихо уполномочен составить возможный план военных операций в Чехословакии – первый черновик того, что впоследствии стало операцией «Дунай».

С каждым шагом по либерализации в Праге Москва становилась все более беспокойной. Дубчек, должно быть, знал об этом: 4–5 мая он и другие чешские коммунисты посетили Москву, и лидеры Восточного блока представили им список жалоб на события в их стране. Но пока Дубчек продолжал настаивать на том, что партия держит все под контролем и что как бы ни была свободна чешская речь, нет даже мыслей о том, чтобы страна порвала со своими братскими обязательствами, надежность чешской армии становилась сомнительной, а неподцензурная чешская пресса публиковала советских диссидентов. Русские студенты, посещавшие Прагу, теперь могли читать и слышать людей и мнения, давно запрещенные у них дома. Прага становилась окном на Запад.

К июлю 1968 года Москва пришла к выводу, что события в Праге выходят из-под контроля партии – и, возможно, так оно и было в действительности. На встрече 14 июля в Москве партийных лидеров СССР, Польши, Восточной Германии, Болгарии и Венгрии, но не самих чехов, было решено направить братское письмо Чехословацкой партии, предупреждая ее об опасности контрреволюции и перечисляя меры, которые необходимо предпринять: «Ситуация в Чехословакии ставит под угрозу общие жизненные интересы других социалистических стран». Две недели спустя советские и чешские лидеры встретились на чехословацко-советской границе в Чьерне-над-Тисоу, и Дубчек снова попытался убедить Брежнева, что Коммунистическая партия не ставит под угрозу свое положение, проводя реформы, а на самом деле укрепляет свою общественную поддержку.

Эти заверения не просто не убедили советского лидера: он ушел еще более скептически настроенным к перспективам Дубчека. Варшавский пакт объявил о предстоящих маневрах вблизи чешской границы. На встрече участников Варшавского договора в Братиславе 3 августа (на которой Чаушеску из Румынии отказался присутствовать) Брежнев выдвинул Доктрину, которая отныне будет ассоциироваться с его именем: «Каждая коммунистическая партия вольна применять принципы марксизма-ленинизма и социализма в своей стране, но она не вольна отклоняться от этих принципов, если хочет оставаться коммунистической партией… Ослабление любого звена в мировой системе социализма напрямую затрагивает все социалистические страны, и они не могут смотреть на это равнодушно».

Это заявление – слегка завуалированное утверждение права Кремля действовать превентивно, чтобы предотвратить угрозу социализму в любой социалистической стране, – вполне могло заставить Дубчека задуматься. Но он мало что мог сделать и поэтому продолжал настаивать, что его внутренние реформы не представляют никакой угрозы социалистической системе. 13 августа в телефонном разговоре с недоверчивым Брежневым Дубчек старательно объяснял, что пытается подавить массовую критику Советского Союза, но «этот вопрос не может быть решен просто директивой сверху». Если бы он знал, что пятеро его коллег из Чехословацкого президиума тайно передали 3 августа русским письмо, в котором описывалась неизбежная угроза коммунистическому порядку в Чехословакии и содержалась просьба о военном вмешательстве, он, возможно, чувствовал бы себя иначе[461].

Советское решение о вторжении в Чехословакию было официально принято только 18 августа. Брежнев, похоже, не хотел этого делать, интуитивно чувствуя, что какой бы легкой ни была победа, у нее могут быть неприятные последствия. Но вторжение стало неизбежным задолго до указанной даты. Советские лидеры ожидали, что предстоящий XIV съезд Коммунистической партии Чехословакии может стать свидетелем окончательного захвата власти реформистским крылом, и к тому времени они были по-настоящему напуганы заразительным воздействием чешского примера на соседей. Как выразился Гречко, информируя советское военное руководство о принятии решения о вторжении: «Вторжение состоится, даже если оно приведет к третьей мировой войне». Но советская верхушка прекрасно знала, что такого риска нет, и не только потому, что Вашингтон был полностью занят во Вьетнаме. Всего за пять недель до этого Вашингтон и Москва совместно подписали Договор о нераспространении ядерного оружия; США не собирались рисковать такими достижениями ради нескольких миллионов введенных в заблуждение чехов. И вот 21 августа 1968 года 500 000 солдат стран – частниц Варшавского договора из Польши, Венгрии, Болгарии, ГДР и Советского Союза вошли в Чехословакию[462].

Вторжение встретило некоторое пассивное сопротивление и массу уличных протестов, особенно в Праге, но по настоятельному требованию чешского правительства в остальном оно не столкнулось с какими-то существенными препятствиями. Недружелюбный прием стал источником некоторого удивления для советского руководства, которое ожидало, что их танки встретят широкую поддержку. Поначалу арестовав Дубчека и его ведущих коллег, доставив их в Москву и заставив подписать документ об отказе от частей их программы и согласии на советскую оккупацию страны, Кремль теперь вынужденно признал, что реформаторы пользуются поддержкой чешского и словацкого народов, и позволил им сохранить формальное управление своей страной, по крайней мере на данный момент. Было бы явно неблагоразумно поступить иначе.

Тем не менее подавление пражских реформ – «нормализация», как ее стали называть, – началась почти сразу. Предстоящий съезд партии был отменен, цензура восстановлена, и все разговоры о реализации «Программы действий» прекратились. Значительная часть советского руководства склонялась к введению в Праге военной диктатуры. Этот вариант предпочитали не только Андропов и Шелест, но также – что показательно – Вальтер Ульбрихт из ГДР, Тодор Живков из Болгарии и Гомулка из Польши. Но Брежнев решил вместо этого позволить Дубчеку остаться у власти еще на несколько месяцев, федерализовать страну (чтобы отделить словаков, главное требование которых было удовлетворено, от более радикально настроенных чехов) и посмотреть, как будут развиваться события – при этом сохранив присутствие войск Варшавского договора на всякий случай.

Время от времени проходили студенческие демонстрации в защиту реформ, а в промышленных городах Богемии и Моравии на короткий период возникла сеть рабочих советов по образцу 1956 года в Венгрии (на пике своего развития в январе 1969 года эти советы заявляли, что представляют 1/6 часть рабочей силы страны, хотя в Словакии они были очень слабы). И произошло самоубийство Яна Палаха, 20-летнего студента Карлова университета. Он поджег себя на ступенях Национального музея на Вацлавской площади в Праге в знак протеста против советского вторжения и его последствий. Палах прожил после этого еще три дня и умер от ожогов 19 января 1969 года. Его похороны 25 января стали поводом для национального траура: по Палаху и по утраченной демократии Чехословакии.

В следующий раз, когда продемократические демонстранты вышли на улицы (после победы Чехословакии над СССР в хоккейной игре), Кремль воспользовался случаем, чтобы убрать Дубчека и заменить его 17 апреля 1969 года одним из его бывших коллег, Густавом Гусаком. Как словак и бывшая жертва судебного процесса (он был заключен в тюрьму в сталинские