Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

годы за «национализм»), Гусак являлся идеальным кандидатом для того, чтобы очистить страну от реформистской ереси, не вызывая обвинений в возврате к сталинизму. Последовавшие репрессии стали менее бесцеремонными, чем в прошлом, но весьма эффективными. Публичные судебные процессы были отменены, но в течение следующих двух лет Чехословацкая коммунистическая партия оказалась очищена от всех своих «неблагонадежных» элементов (90 % исключенных были чехами). Те, кто активно участвовали в Пражской весне, подверглись «допросу» и получили предложение подписать заявления об отказе от своих действий и несогласии с реформами Дубчека. Большинство согласились. Те, кто отказались, потеряли работу и вместе со своими родственниками и детьми стали изгоями общества. Безусловно, самую большую группу жертв составили те, кто, как в партии, так и вне ее играли заметную общественную роль в последние годы: журналисты, телеведущие, эссеисты, романисты, драматурги, режиссеры или студенческие лидеры[463].

«Отбор» и чистка этих интеллектуалов проводились бюрократами низшего ранга, полицейскими и партийными чиновниками – чаще всего коллегами самих жертв. Их целью было добиться мелких признаний – не столько для того, чтобы обвинить людей, сколько для того, чтобы унизить их и таким образом обеспечить их сотрудничество в подчинении беспокойного социума. Распространялось мнение, что в 1968 году страна пережила массовый психоз, что лжепророки воспользовались последовавшей «истерией» и что нацию необходимо решительно направить на правильный путь: с помощью пряника потребительских товаров и кнута всеобъемлющего надзора.

Угроза насилия, конечно, всегда подразумевалась, но тот факт, что она редко использовалась, только добавлял коллективного унижения. И снова, как в 1938 и 1948 годах, Чехословакия стала соучастницей собственного поражения. К 1972 году – когда поэтов и драматургов заставили чистить котлы и мыть окна; университетских преподавателей – складывать кирпичи, а их наиболее проблемных студентов исключили; полицейские досье были полны полезных «признаний», а коммунисты-реформаторы запуганы или находились в изгнании – «порядок», как выразился автор одного из блестящих и горьких эссе, жертва «нормализации», был «восстановлен»[464].

По всему коммунистическому блоку прокатилась волна протестов. 25 августа 1968 года среди демонстрантов на Красной площади, выступающих против оккупации Чехословакии, были Павел Литвинов (внук министра иностранных дел при Сталине) и Лариса Даниэль (жена заключенного советского писателя). Восточноевропейские соединения, участвовавшие во вторжении в Чехословакию, были убеждены, что они защищают страну от западногерманских или американских захватчиков, и некоторые из них позже пришлось тихо вывести, поскольку их надежность – в частности, надежность венгерских частей, оккупировавших Словакию, – оказалась под серьезным вопросом. Репрессии в Праге, как мы уже видели, и стимулировали студенческие демонстрации в Польше, и укрепили позиции властей в их подавлении. В апреле 1969 года в столице Латвии Риге еврейский студент Илья Рипс поджег себя, чтобы привлечь внимание к советскому обращению с Дубчеком. Отношение самих чехов и словаков, до сих пор бывших одними из самых пророссийских наций в советском блоке, теперь безвозвратно изменилось на позицию угрюмого согласия.

Но с этим было легко справиться. Кремль высказал свою точку зрения: братские социалистические государства имеют лишь ограниченный суверенитет и что любое нарушение монополии партии на власть может спровоцировать военное вмешательство. Непопулярность дома или за рубежом была небольшой ценой за стабильность, которую это отныне обеспечивало. После 1968 года безопасность советской зоны была прочно подкреплена возобновленным пониманием готовности Москвы прибегнуть к силе в случае необходимости. Но никогда больше – и это был настоящий урок 1968 года, сначала для чехов, но со временем и для всех остальных, – никогда больше не будет возможности утверждать, что коммунизм покоится на народном согласии, или легитимности реформированной партии, или даже на уроках Истории.

В Праге разгром реформаторского движения оставил особенно горький привкус. Многие из самых ярых энтузиастов чистки всего несколькими месяцами ранее громко поддерживали Дубчека. «Только после Пражской весны 1968 года, – писал Зденек Млынарж, один из ведущих реформаторов Коммунистической партии, – мы начали понимать, кто есть кто». Кажущаяся легкость, с которой сначала Дубчек, затем партия и, наконец, все общество будто бы сдались советским властителям и их местным наемникам, была не просто унизительной (нелестные сравнения проводились с Венгрией двенадцатью годами ранее), она заставляла скептически взглянуть на идеалы и надежды самой эпохи реформ.

Вспоминая и размышляя позднее о 21 августа 1968 года, когда солдаты Красной армии ворвались на заседание чешских партийных лидеров и выстроились позади каждого члена Политбюро, Млынарж рассказывал, что «в такой момент концепция социализма теряет для тебя всякую важность. Но в то же время ты отлично осознаешь, что она имеет прямую связь с направленным в твою спину автоматом». Именно эта связь ознаменовала окончательный поворот в истории коммунизма, даже более крутой, чем венгерская трагедия 1956 года.

Иллюзия, что коммунизм можно реформировать, что сталинизм был неверным поворотом, ошибкой, которую все еще можно исправить, что основные идеалы демократического плюрализма каким-то образом все еще могут быть совмещены со структурами марксистского коллективизма, была раздавлена танками 21 августа 1968 года и больше не оправилась. Александр Дубчек и его «Программа действий» были не началом, а концом. Никогда больше радикалы или реформаторы не будут обращаться к правящей партии, чтобы осуществить свои устремления или реализовать свои проекты. Коммунизм в Восточной Европе шатался, поддерживаемый неправдоподобным альянсом иностранных займов и русских штыков: гниющий каркас окончательно унесло только в 1989 году. Но душа коммунизма умерла за двадцать лет до этого: в Праге, в августе 1968 года.

Шестидесятые закончились плохо везде. Завершение длительного послевоенного цикла роста и процветания развеяло риторику и проекты «Новых левых»; оптимистический акцент на постиндустриальном отчуждении и бездушном качестве современной жизни вскоре будет заменен возобновленным вниманием к рабочим местам и заработной плате[465]. На Востоке послание 1960-х заключалось в том, что вы больше не можете работать внутри «системы»; казалось, на Западе выбор был не лучше. По обе стороны железного занавеса иллюзии оказались сметены. Только по-настоящему радикальные люди сохранили верность своей решимости оставаться вне политического консенсуса – обязательство, которое в Германии и Италии, как и в США и Латинской Америке, привело их к подполью, насилию и преступности.

В краткосрочной перспективе практические достижения 1960-х годов казались довольно слабыми. 18-летние получили право голоса: сначала в Великобритании, затем в других местах. Университеты пытались, с переменным успехом, модернизировать свои помещения и курсы и стать более открытыми для требований студентов. В следующее десятилетие доступ к разводам, абортам и контрацепции был облегчен почти везде, а ограничения на сексуальное поведение – как изображаемое, так и практикуемое – в значительной степени исчезли. В Statuto dei Lavoratori («Статуте трудящихся») от мая 1970 года итальянские рабочие добились права на защиту от несправедливого увольнения. В целом такие изменения представляют собой базовую культурную трансформацию европейского общества, но они вряд ли были «революцией», предусмотренной в лозунгах и действиях поколения 1968 года[466].

Эта революция с самого начала была саморазрушительной. Те же движения, которые претендовали на презрение и отвращение