Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Добровольно или нет, многие из них действительно уехали «домой». В 1975 году 290 000 трудящихся-иммигрантов и их семьи покинули Западную Германию и отправились в Турцию, Югославию, Грецию и Италию. В том же году 200 000 испанцев вернулись к себе в поисках работы; впервые за всю современную историю число возвратившихся в Италию превысило количество уехавших; то же вскоре произошло в Греции и Португалии. К середине 1970-х годов почти треть миллиона югославских эмигрантов вынужденно уехали на Балканы, где их ожидания относительно трудоустройства были не лучше, чем в Германии или Франции. Североевропейский кризис рабочих мест перекинулся в Средиземноморье. Тем временем Франция ввела строгие ограничения на иммиграцию из Алжира и его бывших африканских колоний, а Соединенное Королевство ввело еще более жесткие ограничения для потенциальных иммигрантов с южноазиатского субконтинента.

Сочетание структурной безработицы, растущих счетов за импорт нефти, инфляции и снижения экспорта привело к бюджетному дефициту и платежным кризисам по всей Западной Европе. Даже Западная Германия, производственная столица континента и ведущий экспортер, не избежала этого. Профицит платежного баланса страны в размере 9 481 млн долларов в 1973 году сократился в течение года до дефицита в 692 млн долларов. Британские платежные балансы к тому времени стали хронически дефицитными – настолько, что к декабрю 1976 года возник серьезный риск дефолта по национальному долгу, и Международный валютный фонд был призван спасти Великобританию. Но в других странах ситуация складывалась ненамного лучше. Французские платежные балансы приобрели отрицательные значения в 1974 году и сохранялись таковыми большую часть последующего десятилетия. Италии, как и Великобритании, пришлось обратиться за помощью к МВФ в апреле 1977 года. Как и в случае с Великобританией, ее лидеры могли затем обвинить «международные силы» в очередных непопулярных мерах внутренней политики.

В кейнсианском мышлении дефицит бюджета и платежного баланса, как и сама инфляция, не обязательно были злом. В 1930-е годы они представляли собой правдоподобный рецепт для «выхода из рецессии за счет расходов». Но в 1970-е годы все западноевропейские правительства уже тратили большие средства на социальное обеспечение, социальные и коммунальные услуги, инвестировали в инфраструктуру. Как мрачно заметил своим коллегам премьер-министр-лейборист Джеймс Каллагэн: «Раньше мы думали, что можно просто выйти из рецессии за счет расходов… Я говорю вам со всей откровенностью, что такой возможности больше не существует». Они также не могли рассчитывать на либерализацию торговли, чтобы спасти себя, как это было после Второй мировой войны: недавний раунд торговых переговоров Кеннеди в середине 1960-х уже снизил промышленные тарифы до исторического минимума. Если уж на то пошло, то теперь риск заключался в растущем внутреннем давлении с целью повторного введения защиты от конкуренции.

В выборе, который стоял перед политиками в 1970-х годах, был еще один осложняющий элемент. Экономический кризис, какими бы косвенными и конъюнктурными ни были его триггеры, совпал с далеко идущей трансформацией, остановить которую правительства уже не могли. За одно поколение Западная Европа пережила третью «промышленную революцию», и заводы с дымящими трубами, которые всего несколько лет назад были большой частью повседневной жизни, теперь оказались на грани исчезновения. Если сталевары, шахтеры, сотрудники автомобильных и других заводов теряли места, это происходило не только из-за циклического спада в местной экономике или даже побочного продукта нефтяного кризиса. Почтенная производственная экономика Западной Европы исчезала.

Доказательства были неопровержимыми, хотя политики нескольких лет изо всех сил пытались игнорировать их последствия. Число шахтеров неуклонно снижалось с тех пор, как добыча угля в Западной Европе достигла пика в 1950-х годах: большой горнодобывающий бассейн Самбра-Маас на юге Бельгии, который дал 20,5 миллиона тонн угля в 1955 году, произвел всего шесть миллионов тонн к 1968 году и незначительные объемы десять лет спустя. В период с 1955 по 1985 год в Бельгии исчезло 100 000 рабочих мест в горнодобывающей промышленности; соответственно пострадали и вспомогательные профессии. Еще бо́льшие потери понесли британские горнодобывающие компании, хотя и в течение более длительного периода. В 1947 году в Великобритании было 958 угольных шахт, 45 лет спустя их осталось всего 50. Численность рабочей силы в горнодобывающей промышленности сократилась с 718 000 до 43 000: большинство этих мест исчезло в течение 1975–1985 годов.

Сталь, другую основную отрасль промышленности Европы, постигла та же участь. Дело не в том, что спрос на нее резко упал – в отличие от угля, сталь было не так легко заменить. Но по мере того как все больше стран из других частей света вступали в индустриальные ряды, конкуренция росла, цены снижались, и рынок дорогостоящей европейской стали рухнул. В период с 1974 по 1986 год британские сталевары потеряли 166 000 рабочих мест (хотя в последнем году крупнейший производитель Великобритании, British Steel Corporation, впервые за более чем десятилетие получил прибыль). Судостроение пришло в упадок по тем же причинам, за ним последовало производство автомобилей и текстиля. Courtaulds, ведущий текстильный и химический комбинат Великобритании, сократил свою рабочую силу на 50 % в 1977–1983 годах.

Рецессия семидесятых привела к ускорению сокращения рабочих мест практически во всех традиционных отраслях. До 1973 года трансформация уже шла в угольной, железной, сталелитейной, машиностроительной отраслях; затем она распространилась на химикаты, текстиль, бумагу и потребительские товары. Пострадали целые регионы: между 1973 и 1981 годами британский Западный Мидленд, родина небольших инжиниринговых фирм и автомобильных заводов, потерял каждого четвертого рабочего. Индустриальная зона Лотарингии на северо-востоке Франции лишилась 28 % мест в обрабатывающей промышленности. Число промышленных рабочих в Люнебурге, Западная Германия, снизилось на 42 % за тот же период. Когда FIAT в Турине начал переход к роботизации в конце 1970-х, 65 000 рабочих мест (из общего числа 165 000) закрыли всего за три года. В Амстердаме в 1950-х годах 40 % занятого населения работали в промышленности; четверть века спустя этот показатель составлял всего один человек из семи.

В прошлом социальные издержки экономических изменений такого масштаба и скорости были бы болезненными, с непредсказуемыми политическими последствиями. Благодаря институтам государства всеобщего благосостояния – и, возможно, угасшему политическому энтузиазму того времени – протест удалось сдержать. Но он не исчез совсем. В 1969–1975 годах по всей промышленной Западной Европе прошли «гневные марши», сидячие забастовки, стачки и кампании петиций, от Испании (где в 1973–1975 годах из-за подобных событий было потеряно 1,5 миллиона рабочих дней) до Великобритании, где две крупные забастовки шахтеров – в 1972 и 1974 годах – убедили нервное консервативное правительство, что, возможно, лучшей идеей будет отложить закрытие крупных шахт еще на несколько лет, даже ценой дополнительных субсидий, взимаемых с населения в целом.

Шахтеры и сталевары считались самыми известными и, вероятно, самыми отчаянными из организованных протестующих того времени, но они не были самыми воинственными. Сокращение числа рабочих в старых отраслях промышленности сместило баланс сил в профсоюзных движениях в пользу сферы услуг, чья социальная база быстро росла. В Италии, даже когда старые промышленные организации, возглавляемые коммунистами, теряли членов, профсоюзы учителей и государственных служащих росли в размерах и «боевитости». Старые профсоюзы проявляли мало сочувствия