Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

годы страх потери европейскими демократиями контроля над своей судьбой имел ряд источников. Во-первых, накопилась нервозность, спровоцированная иконоборческими мятежами 1960-х годов. То, что казалось любопытным и даже захватывающим в уверенной атмосфере тех дней, теперь все больше походило на предвестника неопределенности и анархии. Затем возникла открытая тревога, вызванная потерей рабочих мест и инфляцией, в отношении которой правительства, казалось, были бессильны.

Сам факт того, что европейские лидеры, по-видимому, утратили контроль, был источником общественной тревоги – тем более что политики, как мы уже видели, находили некоторое преимущество в возможности настаивать на собственной несостоятельности. Дэнис Хили, канцлер казначейства Великобритании в злополучном лейбористском правительстве середины 1970-х, жаловался на миллиарды евродолларов, омывающих континент, – дело рук «безликих людей, управлявших растущими атомными облаками свободных фондов, которые накапливались на еврорынках, чтобы избежать контроля со стороны национальных правительств»[474]. По иронии судьбы, собственная партия Хили была избрана в 1974 году, потому что консерваторы не смогли смягчить общественное недовольство. Но лишь для того, чтобы в последующие годы оказаться обвиненной в такой же, если не худшей, немощности.

В Британии даже звучали разговоры о неадекватности демократических институтов перед лицом современных кризисов, а в прессе появлялись предположения о преимуществах правления беспристрастных аутсайдеров или «корпоративных» коалиций «неполитических» экспертов. Как и де Голль (в мае 1968 г.), некоторые высокопоставленные британские политические деятели в те годы считали благоразумным встречаться с полицейскими и военными лидерами, чтобы заверить себя в их поддержке в случае общественных беспорядков. Даже в Скандинавии и Нидерландах, где основная легитимность представительных институтов никогда серьезно не ставилась под сомнение, расстройство мировой финансовой системы, очевидный развал послевоенной экономики и недовольство традиционных электоратов поставили под сомнение легкую уверенность послевоенного поколения.

За этим туманным ропотом сомнений и разочарований скрывалась вполне реальная, как казалось в то время, угроза. После окончания Второй мировой войны Западная Европа в значительной степени была защищена от гражданского конфликта, не говоря уже об открытом насилии, тогда как по всей Восточной Европе, в европейских колониях, а также на территории Азии, Африки и Южной Америки вмешательство вооруженных сил приводило к жертвам. Несмотря на холодную войну, ожесточенные и безжалостные столкновения приобрели статус характерной черты послевоенных десятилетий, в них погибли миллионы солдат и мирных жителей от Кореи до Конго. Сами Соединенные Штаты стали местом трех политических убийств и далеко не одного жестокого бунта. Но Западная Европа существовала как остров гражданского мира.

Когда европейские полицейские избивали гражданских лиц или стреляли в них, последние обычно оказывались иностранцами, часто темнокожими[475]. За исключением редких острых стычек с коммунистическими демонстрантами, силы порядка в Западной Европе почти не привлекались правительствами для борьбы с агрессивной оппозицией, а когда это случалось, насилие часто совершалось ими же самими. По стандартам межвоенных десятилетий городские улицы Европы были безопасными – момент, который часто подчеркивался комментаторами, противопоставляющими хорошо регулируемое общество Европы необузданному и безразличному индивидуализму городской Америки. Что касается студенческих «бунтов» шестидесятых, то они, если уж на то пошло, служили подтверждением этого диагноза: европейская молодежь могла играть в революцию, но это больше походило на шоу. «Уличным драчунам» мало что грозило на самом деле.

В 1970-х годах будущее внезапно померкло. Так же, как Восточная Европа после вторжения в Прагу была задушена в братских объятиях партийных патриархов, Западная Европа, казалось, теряла контроль над общественным порядком. Вызов исходил не от обычных левых. Конечно, Москва была вполне довольна балансом международных преимуществ в эти годы: Уотергейт[476] и падение Сайгона заметно снизили авторитет Америки, а СССР как крупнейший в мире производитель нефти очень хорошо чувствовал себя в связи с кризисами на Ближнем Востоке. Но публикация на английском языке «Архипелага ГУЛАГ» Александра Солженицына, последующее изгнание писателя из Советского Союза в феврале 1974 года, а также произошедшая несколько лет спустя резня в Камбодже и тяжелая участь вьетнамских «людей в лодках»[477] гарантировали, что возрождения иллюзий относительно коммунизма не будет.

Также, за исключением нескольких незначительных случаев, не было убедительного возрождения крайне правых. Итальянское неофашистское Movimento Sociale Italiano (MSI) никогда не получало более 6,8 % голосов на выборах и при любом раскладе старалось представить себя как законную политическую партию. Националистов в Западной Германии меньше заботили такие внешние тонкости, но, как и аналогичные партии националистического толка в Бельгии, Франции или Великобритании, они обладали слабым электоральным весом[478]. Короче говоря, коммунизм и фашизм в их классических воплощениях не имели будущего в Западной Европе. Реальная угроза гражданскому миру исходила совсем с другой стороны.

В 1970-е годы западноевропейское общество столкнулось с двумя жестокими вызовами. Первый из них – патологический, в том смысле, что он был порожден давним недугом, хотя и облеченным в очень современную форму. В баскском регионе Северной Испании, в католическом меньшинстве Северной Ирландии, на Корсике и в других местах старые обиды вылились в яростные восстания. Это едва ли был новый опыт для европейцев: фламандские националисты в бельгийской Фландрии и немецкоговорящие «австрийцы» в итальянском Альто-Адидже (бывшем Южном Тироле) долгое время возмущались своим «подчинением», прибегая попеременно к граффити, демонстрациям, нападениям, использованию бомб и даже избирательных урн.

Но к 1970 году проблема Южного Тироля была решена путем создания автономного двуязычного региона, который успокоил всех, кроме самых крайних критиков. И хотя фламандские националисты из партий Volksunie и Vlaams Blok никогда не отказывались от своей конечной цели – отделиться от франкоговорящей Валлонии, – новое процветание Фландрии вместе с далеко идущим законодательством о федерализации Бельгии временно снизили остроту их требований: из движения возмущенных изгоев фламандский национализм превратился в восстание говорящих по-голландски налогоплательщиков, не желающих субсидировать безработных валлонских сталелитейщиков (см. главу XXII). Баски и католики Ольстера, однако, представляли совсем другую историю.

Страна Басков на севере Испании всегда была особой мишенью для гнева Франко: отчасти из-за ее идентификации с республиканским делом в гражданской войне, отчасти потому, что давнее требование басков признать их иными противоречило самым глубоким централизующим инстинктам и самопровозглашенной роли испанского офицерского корпуса как хранителя государства. Всё и вся, что было отличительно баскским, агрессивно подавлялось в годы правления Франко: язык, обычаи, политика. Вопреки своим центростремительным инстинктам, испанский диктатор даже предоставил Наварре (региону, чье самосознание и ощущение обособленности никогда и близко не напоминало басков или каталонцев) права, привилегии и собственный законодательный орган, только для того, чтобы показать, что соседние баски не могут рассчитывать на такие блага.

Появление современного баскского терроризма стало прямым ответом на политику Франко, хотя его представители и защитники всегда заявляли о более глубоких корнях в несбывшихся мечтах своего региона о независимости. ETA – Euskadi Ta Askatasuna (Страна басков и свобода) – была сформирована в декабре 1958 года для руководства вооруженной борьбой за независимость басков. С самых