Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

к безработным: большинство из них заботило прежде всего сохранение мест (и собственного влияния), они избегали открытых столкновений. Именно решительные профсоюзы работников сферы услуг – Force Ouvrière во Франции, NALGO, NUPE и ASTMS в Великобритании[472] – с энтузиазмом взялись за дело молодых и нетрудоустроенных.

Столкнувшись с невиданным потоком требований о гарантиях занятости и защите зарплат, европейские лидеры изначально прибегли к проверенной практике прошлого. В Великобритании и Франции были заключены инфляционные соглашения по заработной плате с влиятельными профсоюзами; в Италии в 1975 году была введена в действие Scala Mobile – система индексации с фиксированной ставкой, связывающая зарплаты с ценами. Неблагополучные отрасли промышленности, особенно сталелитейная, взяло под крыло государство, как и в первом раунде послевоенных национализаций: в Великобритании «Стальной план» 1977 года спас отрасль от краха благодаря картельной структуре цен, тем самым фактически упразднив местную ценовую конкуренцию. Во Франции обанкротившиеся сталелитейные комбинаты Лотарингии и промышленного центра страны были перегруппированы в регулируемые государством конгломераты, гарантированные из Парижа. В Западной Германии федеральное правительство, следуя форме, поощряло частную консолидацию, а не государственный контроль, но с аналогичными результатами в плане картелизации. К середине 1970-х годов одна холдинговая компания, Ruhrkohle AG, отвечала за 95 % добычи полезных ископаемых в Рурском регионе.

То, что осталось от отечественной текстильной промышленности Франции и Великобритании, было сохранено, чтобы иметь возможность предложить рабочие места в депрессивных регионах, за счет существенных прямых субсидий (платя работодателям за то, чтобы они держали ненужных им рабочих) и защитных мер от импорта из стран третьего мира. В Федеративной Республике правительство Бонна обязалось покрыть 80 % расходов на заработную плату промышленных сотрудников, переведенных на неполный рабочий день. Шведское правительство вложило деньги в неприбыльные, но политически чувствительные верфи.

Ответные реакции на экономический спад различались по странам. Французские власти придерживались практики микроэкономического вмешательства, определяя «национальных чемпионов» по секторам и предоставляя им контракты, наличные и гарантии, в то время как Казначейство Великобритании продолжало почтенную традицию макроэкономического манипулирования с помощью налогов, процентных ставок и общих субсидий. Но поражает то, как мало было различий по политическим направлениям. Немецкие и шведские социал-демократы, итальянские христианские демократы, французские голлисты и британские политики всех мастей инстинктивно цеплялись поначалу за послевоенный консенсус: стремиться к полной занятости, если это возможно, компенсируя ее отсутствие повышением вознаграждения для работающих, социальными выплатами для нетрудоустроенных и денежными субсидиями для неблагополучных работодателей как в частном, так и в государственном секторе.

Но в 1970-х годах все больше политиков постепенно пришло к убеждению, что инфляция теперь представляет собой бо́льший риск, чем высокий уровень безработицы, – особенно с учетом того, что человеческие и политические издержки безработицы были институционально смягчены. С инфляцией было не справиться без каких-либо международных протоколов по регулированию валют и обменных курсов, которые, ожидалось, придут вместо Бреттон-Вудской системы, поспешно свергнутой Вашингтоном. Шесть первоначальных государств – членов Европейского экономического сообщества в 1972 году договорились создать «змею в туннеле»: соглашение о поддержке полуфиксированных соотношений между своими валютами, допускающее колебания в 2,25 % в обе стороны от утвержденных курсов. Первоначально к этому компромиссу присоединились Великобритания, Ирландия и скандинавские страны, и он продлился всего два года: верхушка Великобритании, Ирландии и Италии, неспособная или не желающая противостоять внутреннему давлению, направленному на девальвацию за пределы установленных диапазонов, была вынуждены выйти из соглашения и позволить валютам упасть. Даже французы дважды покидали «змею» – в 1974 и в 1976 годах. Очевидно, что требовалось что-то большее.

В 1978 году канцлер Западной Германии Гельмут Шмидт предложил переделать «змею» во что-то более строгое: Европейскую валютную систему (ЕВС). Его план подразумевал создание сетки фиксированных двусторонних обменных курсов, связанной чисто условной европейской валютной единицей (сокращенно ECU – экю[473]) и подкрепленной стабильностью и антиинфляционными приоритетами немецкой экономики и Бундесбанка. Страны-участницы обязывались придерживаться строгой внутренней экономической политики, чтобы сохранить свое место в ЕВС. Это была первая немецкая инициатива такого рода, и она фактически, пусть и не по названию, сводилась к рекомендации, что, по крайней мере, для Европы немецкая марка заменит доллар в качестве валюты расчетов.

Некоторые страны остались в стороне – в частности, Великобритания, где премьер-министр-лейборист Джеймс Каллагэн правильно понял, что ЕВС помешает им принять рефляционную политику, чтобы решить проблемы безработицы в стране. Но другие государства присоединились как раз по этой причине. Как solution de rigueur (строгое решение), в последующие годы ЕВС будет функционировать скорее как Международный валютный фонд (или Европейская комиссия в случае с евро в более поздние годы): она обяжет правительства принимать непопулярные решения, вину за которые они могли бы возложить на правила и договоры, разработанные за рубежом. Действительно, в этом виделось истинное долгосрочное значение новых соглашений. Дело было не столько в том, что им удалось со временем изгнать демона инфляции (хотя им это удалось), сколько в том, что они сделали это, неуклонно лишая национальные правительства инициативы во внутренней политике.

Это был важный сдвиг, имевший более серьезные последствия, чем иногда оценивалось в то время. В прошлом, если правительство выбирало стратегию «твердых денег», придерживаясь золотого стандарта или отказываясь от снижения процентных ставок, ему приходилось отвечать перед местным электоратом. Но в обстоятельствах конца 1970-х годов правительство в Лондоне, Стокгольме или Риме, столкнувшись с непреодолимой безработицей, крахом промышленных отраслей или инфляционными требованиями по заработной плате, могло беспомощно сослаться на условия кредита МВФ или на строгость предварительно согласованных внутриевропейских обменных курсов и отказаться от ответственности. Тактические преимущества такого шага были очевидны, но они имели цену.

Если европейское государство уже не могло решить квадратуру круга – совмещать полную занятость, высокую реальную заработную плату и экономический рост, то оно должно было столкнуться с гневом тех избирателей, которые чувствовали, что их предали. Как мы уже отмечали, инстинктивной реакцией политиков во всем мире была попытка успокоить тревогу мужчин-пролетариев: отчасти потому, что они пострадали больше всего, но в основном потому, что прецедент предполагал, что именно эта социальная группа, скорее всего, начнет активно протестовать. Но, как выяснилось, настоящая оппозиция находилась в другом месте. Это были облагаемые высокими налогами средние классы – «белые воротнички», государственные и частные служащие, мелкие торговцы и самозанятые, – чьи проблемы наиболее эффективно трансформировались в политическое противостояние.

В конце концов, наибольшую выгоду от современного государства всеобщего благосостояния получали средние классы. Когда послевоенная система начала разваливаться в 1970-х годах, именно эта прослойка общества чувствовала себя не столько под угрозой, сколько обманутой: из-за инфляции, налоговых субсидий для разрушающихся отраслей и сокращения или ликвидации государственных услуг ввиду необходимости бюджетных и денежных ограничений. Как и в прошлом, перераспределительное воздействие инфляции, усугубленное локальным высоким налогообложением современного «государства услуг», сильнее всего ощущалось гражданами среднего достатка.

Средние классы также сильно беспокоила проблема «неуправляемости». Ярко выраженный в 1970-е