Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

академических учреждениях. Партийные аппаратчики распространяли слухи, что экономический дефицит и другие проблемы – дело рук еврейских коммунистов. Открыто проводились различия между «хорошими» коммунистами, разделявшими национальные польские интересы, и другими (евреями), чья истинная привязанность была адресована другой стране.

В 1968 году родители и другие родственники арестованных или исключенных еврейских студентов сами были уволены с официальных должностей и академических постов. Прокуроры уделяли особое внимание именам и происхождению студентов и преподавателей, представших перед судом, – такое внимание было характерно для дела Сланского и других процессов 1950-х годов, но впервые проявилось в коммунистической Польше. В разгар антисемитского безумия газеты определяли евреев по критериям, взятым непосредственно из Нюрнбергских законов[457], – что, возможно, неудивительно, учитывая присутствие бывших польских фашистов в сталинистском крыле правящей партии.

Теперь евреям предложили покинуть страну. Многие так и сделали, в унизительных условиях и с большими личными потерями. Из оставшихся в Польше 30 000 евреев около 20 000 уехали в течение 1968–1969 годов, осталось лишь несколько тысяч, в основном пожилых и молодых, – включая Михника и его сокурсников, которые теперь отбывали сроки в тюрьме. От переворота определенно выиграли Мочар и его сторонники, которые заняли партийные и правительственные посты, освобожденные их еврейскими соперниками. Проигравшими, помимо польских евреев, были образовательные учреждения страны (которые потеряли многих лучших ученых и преподавателей, включая Колаковского – сам не был евреем, но был женат на еврейке). Гомулка, который слишком поздно понял, какую кашу заварил, сам был смещен два года спустя. А международная репутация Польши еще на много лет вновь оказалась неразрывно связана с преследованием еврейского меньшинства.

Относительная легкость, с которой правители Польши смогли изолировать и подавить протестующих студентов, проистекала из их успеха в отделении интеллектуалов и их недовольства от остальной части нации – стратегия, в которой антисемитизм, естественно, сыграл полезную роль. Возможно, некоторую ответственность несли сами студенты: в Варшавском университете именно привилегированные дети польской коммунистической номенклатуры играли наиболее видную роль в протестах и демонстрациях, и их заботы были сосредоточены прежде всего на вопросах свободы слова и политических прав. Как поспешили указать их неосталинистские враги, диссидентская интеллигенция Варшавы обращала мало внимания на повседневные хлопоты рабочего населения. В свою очередь, масса польского народа старательно проявляла безразличие к преследованию евреев и студентов, а особенно еврейских студентов.

Два года спустя, в 1970 году, когда правительство подняло цены на продукты питания на 30 %, а рабочие верфи Гданьска устроили забастовку протеста, произошла трагическая, хотя и непреднамеренная расплата: не нашлось никого, кто мог бы подхватить этот протест. Но урок этих лет – если рабочие и интеллектуалы Польши хотели бросить вызов партии, им нужно было преодолеть взаимное безразличие и создать политический союз – со временем был хорошо усвоен и применен с историческим эффектом, прежде всего самими Адамом Михником и Яцеком Куронем. В этом отношении, по крайней мере, 1968 год в Польше имел один положительный результат, хотя и отсроченный. Этого нельзя было сказать о соседней Чехословакии.

Чехословакия в начале 1960-х представляла собой гибрид, застрявший на пути некомфортного перехода от национального сталинизма к реформаторскому коммунизму. Показательные процессы и чистки 1950-х годов поздно пришли в Прагу, и их влияние оказалось и больше, и продолжительнее, чем где-либо еще. Не было ротации старой сталинистской элиты, не было чешского Гомулки или Кадара. Старая гвардия режима осталась на месте. Сформировали две комиссии для расследования дела Сланского и других процессов: первая заседала с 1955 по 1957 год, вторая – с 1962 по 1963 год. Целью обеих комиссий было каким-то образом признать недавнее преступное прошлое режима, никак не ослабляя при этом контроля над настоящим.

В краткосрочной перспективе эту цель удалось достигнуть. Жертв сталинских процессов освободили и реабилитировали – во многих случаях по приказу тех же политиков, судей, прокуроров и следователей, которые ранее осудили их. Бывшие заключенные получили обратно партийные билеты, немного денег, купоны (например, на машину) и в некоторых случаях даже свои квартиры. Их жены и дети смогли снова найти работу и посещать школу. Но, несмотря на это фактическое признание прошлых несправедливостей, партия и ее руководство сталинской эпохи остались нетронутыми и у власти.

Как и французский коммунистический лидер Морис Торез, первый секретарь Антонин Новотный ждал много лет, чтобы убедиться, в какую сторону дует ветер, прежде чем последовать примеру Хрущева и осудить советского диктатора. Чешский опыт расцвета сталинского террора был настолько недавним и настолько экстремальным, что партийные лидеры не хотели рисковать любым признанием «ошибки» – чтобы последствия этого не затмили потрясения 1956 года в Польше или даже Венгрии. Десталинизация в Чехословакии намеренно откладывалась как можно дольше – даже монументальная статуя Сталина над Прагой, как и ее несколько уменьшенная копия в словацкой столице Братиславе, оставались нетронутыми до октября 1962 года[458].

Последствия коммунистической социальной революции ощущались в Чехословакии более драматично, чем где-либо еще, во многом именно потому, что, как мы видели, это было действительно развитое буржуазное общество – в отличие от любой другой страны, находившейся под советским правлением. Всеми главными жертвами сталинского террора в Чехословакии стали интеллектуалы, как правило, из среднего класса, многие из них были евреями. Другие классы пострадали не так сильно. Восходящая социальная мобильность для рабочих – или, точнее, нисходящая социальная мобильность для всех остальных – была отличительной чертой 1950-х годов в Чехии и Словакии. Процент детей рабочего класса в непрофессиональных высших учебных заведениях в Чехословакии вырос с менее 10 % в 1938 году до 31 % к 1956 году и почти 40 % в 1963 году. Распределение доходов в Чехословакии к началу 1960-х было самым эгалитарным в советской Европе.

Таким образом, коммунистическое руководство действительно привело Чехословакию к «полному социализму», как провозглашала новая Конституция 1960 года. Однако этого удалось достигнуть ценой уровня стагнации, который был неприемлемым даже по советским стандартам. Отсюда решение партийных властей на XII съезде партии в декабре 1962 года «адаптировать национальную экономику» к продвинутой стадии социалистического развития страны – то есть принять неизбежное и допустить минимум несоциалистических реформ, чтобы оживить застойную экономику. Однако изменения, предложенные Отой Шиком и другими партийными экономистами-реформаторами, такие как привязка стимулов для рабочих к прибыли фабрик, а не к выполнению официальных планов или норм, – не пользовались популярностью у сторонников жесткой линии партии и были окончательно одобрены только на XIII съезде четыре года спустя.

К тому времени, как и опасалось руководство, сочетание публичных реабилитаций, осторожного признания ошибок Сталина и перспективы даже умеренных экономических реформ открыло путь к гораздо более серьезному переосмыслению мертвой хватки партии в общественной жизни. Экономические реформы, начатые в 1963 году, возможно, не были всецело одобрены рядовыми работниками, но среди писателей, учителей, режиссеров и философов перспектива ослабления сталинистских оков вызвала лавину критики, надежд и ожиданий.

Так, конференцию писателей в Либлице в 1963 году посвятили Францу Кафке, до