Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Письма обоих авторов арестовали и обвинили в пропаганде свержения государства. 19 июля 1965 года они были приговорены к тюремному заключению сроком на три и три с половиной года соответственно. Власти особенно остро отреагировали на безупречно марксистские термины их критики, эффективное использование социальных данных с целью указать на жалкие экономические показатели режима, и призывы к рабочей революции для замены нынешней бюрократической диктатуры (неотроцкистский штрих, который явно не помог делу авторов[454]). Возможно, партия была полна решимости в первую очередь предотвратить то сочетание интеллектуального диагноза и пролетарского действия, к которому призывало письмо Куроня – Модзелевского.

Дело Куроня – Модзелевского вызвало искренний отклик в университете. Тайный суд над двумя учащимися стал шоком, прозвучали требования не только освободить их, но и обнародовать их письмо и исследование, на котором оно основывалось. На их защиту встали старшие ученые. Лешек Колаковский, профессор философии Варшавского университета, выступил перед студентами Исторического института на следующий год, в десятую годовщину октябрьского пленума Польской партии 1956 года. Польский Октябрь был упущенной возможностью, объяснял он. Десять лет спустя Польша стала страной привилегий, неэффективности и цензуры. Коммунисты утратили связь с нацией, а репрессии против Куроня, Модзелевского и инакомыслия, которое они олицетворяли, являлись признаком упадка партии и страны.

Колаковского исключили из партии как «буржуазного либерала», хотя его коллеги в Варшавском университете доблестно отстаивали его международно признанную марксистскую репутацию. Двадцать два видных польских коммунистических писателя и интеллектуала написали в Центральный комитет, защищая «товарища Колаковского» как представителя «свободной и подлинной социалистической культуры и демократии». Их, в свою очередь, тоже исключили из партии. К весне 1967 года неуклюжее польское руководство, разгневанное критикой слева, преуспело в формировании настоящей интеллектуальной оппозиции, и Варшавский университет стал центром студенческого восстания – во имя свободы слова и в защиту, среди прочего, своих преследуемых профессоров.

Еще один поворот вопрос свободы слова в Варшавском университете сделал в январе 1968 года. С конца ноября 1967 года университетский театр ставил пьесу «Дзяды» по поэме Адама Мицкевича, национального поэта Польши. Написанная в 1832 году, но опасно современная в своем изображении мятежников XIX века, борющихся с угнетением, пьеса привлекла живую и отчетливо заинтересованную аудиторию. В конце января коммунистические власти объявили, что постановку придется отменить. После последнего представления сотни студентов прошли маршем к памятнику Мицкевичу в польской столице, осуждая цензуру и требуя «свободного театра». Двое студентов, Генрик Шлайфер и Адам Михник, описали ситуацию варшавскому корреспонденту Le Monde, чей репортаж затем передали на Радио Свободная Европа: Михника и его товарища, естественно, отчислили из университета.

Ответом стала волна студенческих петиций в польский парламент, сочувственные резолюции в Варшавском отделении Ассоциации польских писателей, речи Колаковского и других видных профессоров и писателей в защиту студентов. Один писатель публично осудил отношение коммунистов к культуре, назвав это «диктатурой тупых». 8 марта в Варшавском университете собрание студентов, протестовавших против исключения Михника и Шлайфера, было жестоко разогнано полицией. Три дня спустя последовали общенациональные студенческие демонстрации и забастовка в самом Варшавском университете. Неосталинистские круги внутри партии начали угрожающе говорить о потере партией контроля, некоторые из них даже предупреждали Москву об опасностях «ревизионизма» в чехословацком стиле.

Режим Гомулки нанес решительный ответный удар. Забастовка и последовавшие за ней протесты были подавлены с большим насилием – достаточным, чтобы спровоцировать одного члена Политбюро и двух старших министров кабинета уйти в отставку в знак протеста. Еще 34 студента и 6 профессоров (включая Колаковского) были уволены из Варшавского университета. Затем, после подавления Пражской весны в соседней Чехословакии (см. ниже), власти арестовали организаторов бунтов и авторов петиций против советского вторжения и отдали их под суд. В ходе длинной серии судебных процессов, состоявшихся с сентября 1968 года по май 1969 года, студенты и другие интеллектуалы из Варшавы, Вроцлава, Кракова и Лодзи были приговорены к срокам от шести месяцев до трех лет за «участие в тайных организациях», «распространение антигосударственных публикаций» и другие преступления. Самые суровые приговоры были вынесены Адаму Михнику, Яну Литынскому и Барбаре Торунчик, которые также принимали активное участие в первых студенческих протестах.

Непропорционально большое количество студентов и преподавателей, арестованных, высланных и заключенных в тюрьму в Польше в 1967–1969 годах, были еврейского происхождения, и это неслучайно. С тех пор, как Гомулка вернулся к власти в 1956 году, консервативное (неосталинское) крыло Польской партии искало повод отменить даже те ограниченные либеральные меры, которые оно ввело ранее. Под руководством Мечислава Мочара, министра внутренних дел, эта внутрипартийная оппозиция объединилась вокруг дела антисемитизма.

Со смерти Сталина до 1967 года антисемитизм, хотя и был распространен в Восточной Европе и в самом Советском Союзе, не допускался в официальную коммунистическую риторику. После войны большинство выживших евреев Восточной Европы уехали на Запад или в Израиль. Из тех, кто остался, многие при возможности бежали в ходе преследований в последние годы Сталина. В Польше и (особенно) Венгрии все еще оставались значительные еврейские общины; но большинство из их представителей не были религиозными и, как правило, вообще не считали себя евреями. Родившиеся после войны часто даже не знали, что они евреи – их родители считали благоразумным молчать[455].

В Польше, в частности, все еще значительное число евреев-коммунистов (некоторые из них занимали политические должности, другие работали в университетах или занимались другой профессиональной деятельностью) в основном безразлично относились к своему происхождению, а некоторые были достаточно наивны, чтобы полагать, что их позицию разделяют поляки в целом. Но они представляли собой неотразимую цель для любого, кто искал путь к власти в партии и демагогической популярности в стране[456]. Не хватало только возможности – ее предоставила Шестидневная война между Израилем и его арабскими соседями в июне 1967 года. Советская поддержка арабского дела узаконила громкую критику Израиля, сионизма и евреев.

Так, в речи 19 июня 1967 года, осуждая тех, кто поддерживал Израиль в недавнем конфликте, Гомулка нагло смешал своих еврейских критиков и сионистское государство: «Я хочу заявить, что мы не будем препятствовать польским гражданам еврейской национальности возвращаться в Израиль, если они этого пожелают. Наша позиция заключается в том, что у каждого польского гражданина должна быть одна страна: Народная Польша… Пусть те, кто считает, что эти слова адресованы им, независимо от их национальности, сделают правильный вывод. Мы не хотим пятой колонны в нашей стране». Упоминание евреев как пятой колонны Польши передавалось по радио и телевидению и оказалось услышано миллионами поляков. Это послание было недвусмысленным.

Выражал ли Гомулка собственные взгляды, искал ли козлов отпущения за политические неудачи последнего десятилетия или просто предвидел попытки Мочара свергнуть его и потому решил обойти своих сталинистских оппонентов, так и не до конца ясно. Но его решение привело к драматичным последствиям. Польские власти положили начало потоку нападок на евреев: по всей Польше, но особенно в партии и