Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

менее монолитная, чем могла бы показаться при поверхностном взгляде, из чего тоже можно было извлечь ценную информацию. Хотя одобрение в кортесах кандидатуры Хуана Карлоса ни в какой момент не было под угрозой, в сумме количество отсутствующих, воздержавшихся и голосовавших против оказалось вовсе не незначительным, особенно по меркам режима. Карта распределения голосов могла подсказать, в каком направлении следует вести будущую политическую работу. В этом смысле было ожидаемо видеть, например, отсутствие таких фигур, как Муньос Грандес и Фелипе Солис, национальный советник и брат Хосе Солиса. Оба своевременно освободили свои кресла. Предсказуемыми также были отказы от поддержки со стороны некоторых профсоюзных прокурадоров-фалангистов, вроде представителей металлургического сектора Хосе Алькаина и Хосе Баньялеса; или от тех, кто предпочел бы другого кандидата, например сторонники дона Хуана, как Торкуато Лука де Тена и генерал Гарсия Валиньо, или же карлисты, как Альфонсо Абелья, Антонио Арруэ и Аусилио Гонья. Но действительно важным было то, что большинство голосов против назначения поступило от других прокурадоров Терции семьи, таких как Эдуардо Таррагона (Барселона), Мануэль Писарро (Теруэль), Рафаэль Мерино (Малага), Агатангело Солер (Аликанте), Бальдомеро Гарсия (Кадис) и воздержавшаяся Хосефина Веглисон (Мадрид)[1026].

Разумеется, это голосование ни в коем случае не было демократическим или антифранкистским. Однако оно в самом деле стало выражением протеста против процедуры одобрения закона – чтение и голосование в одном заседании, без прохождения через профильные комиссии и возможности его обсуждения или внесения поправок. Прокурадоры от семей, единственные хоть в какой-то степени избранные населением, без сомнения расценили это как проявление неуважения к самим нормам, установленным диктатурой в последние годы ее существования. Подобная ситуация весьма характерна для того, что Вацлав Гавел позже назвал «посттоталитарными системами», чья неспособность соблюдать даже собственные правила в итоге становится важным источником внутреннего несогласия[1027].

Вероятно, Хуан Карлос и его ближайшие соратники учли выраженную волю кортесов к соблюдению принципов законности и представительства, пусть даже речь шла пока еще о нелегитимном франкистском правопорядке. При этом им на руку играло то, что в стремлении к политической легитимации и к признанию со стороны стран ЕЭС режим уже давно принял на вооружение лексикон демократических государств. Например, когда стал называть совокупность Основных законов «открытой конституцией». Это позволяло им высказываться с необходимой долей двусмысленности, чтобы сохранить все возможные пути открытыми. Именно так, на наш взгляд, следует понимать такие заявления, как интервью принца Chicago Tribune во время поездки по США в январе 1971 года: «Я думаю, что народ хочет больше свобод. Все зависит от того, с какой скоростью. Не будет опасности взрыва, пока действует Конституция. Я готов использовать все методы в рамках Конституции»[1028].

В свете всего изложенного можно сделать вывод, что Хуан Карлос прекрасно осознавал необходимость проведения реформ, если он действительно хотел добиться своей цели – консолидации реинституционализации монархии. В этом отношении степень глубины реформ и искренность демократической убежденности, которая могла бы их вдохновлять, представляют собой во многих отношениях ключевой вопрос. Даже самые непримиримые франкисты могли интуитивно понять, что продолжение политического курса будет крайне затруднительно без каких-либо уступок. В конце концов, ни один режим с фашистскими корнями не сумел выжить после утраты харизматического лидера. Лишь Португалия Нового государства, казалось, выдерживала это испытание. Однако первое, что сделал Марселу Каэтану, придя к власти, было обещание «непрерывной эволюции»[1029].

Испанские сторонники преемственности представляли себе набор сугубо косметических мер по либерализации, схожих с теми, что были приняты в последние этапы Второй мировой войны и в первые месяцы после осуждения режима со стороны ООН. Однако факт, что и они сами не были до конца уверены в успехе этой стратегии, отражался, в частности, в навязчивой необходимости Франко повторять, будто все «связано, и связано прочно». Ведь, будь у него уверенность, ему бы не понадобилось напоминать об этом в каждом своем выступлении[1030]. Совсем не случайно и то, что в рамках диктатуры, которая уделяла исключительное внимание символике и языку своих церемоний и представлений, как и положено фашистскому режиму, использовалась формула присяги, допускавшая возможность нарушения обязательств. Так, после того как преемник давал слово соблюдать франкистское законодательство, председатель кортесов добавлял: «Если вы так поступите, да воздаст вам Бог, а если нет – да взыщет с вас»[1031].

Глава 10

Адмирал на суше (1969–1973)

Думаете, что борьба моя легка

Хоть на мгновенье представьте

на этом месте себя.

Блас де Отеро. Что говорит об Испании (1964)[1032] (Перевод В. Резниченко)

…Нет смысла примешивать в политических комментариях название «Опус Деи» […] его цели исключительно духовны.

Пресс-релиз Хавьера Айесты, информационное бюро «Опус Деи» (июнь 1973)

Одни возвращаются

к тому, что неизвестно,

Другие следуют путями,

на которые им никто не указывает.

Эрнестина де Шампурсин. Ла-Жункера, Первое изгнание (1978)[1033]

Кому бы ни принадлежал диагноз испанской ситуации и идеи ее будущего – Ортеге-и-Гассету, Национальной конфедерации труда, Хосе Антонио Примо де Ривере, – он непременно проходил через подмостки Мадридского театра комедии[1034]. Склонность к сценической постановке и инсценировке политических посланий была наглядным отражением того значения, которое театр приобрел в формировании идентичности и коллективного сознания. Неслучайно проекты национальных преобразований через образование и культуру, такие как Республиканские педагогические миссии, отводили видную роль исполнительскому искусству, представляя адаптации Сервантеса, кантиг и романсов в так называемом Народном театре Алехандро Касоны, в то время как Ла-Баррака Федерико Гарсиа Лорки сосредоточила свой репертуар на золотом веке. Традиция, прерванная войной и победой франкистов, привела к созданию панорамы, в которой институции, импресарио, а также общественность, будь то ради удовлетворения или в качестве стратегии выживания, отдавали предпочтение эскапистскому и развлекательному театру благодаря буржуазным комедиям Мигеля Миуры и Жардиэля Понселы, однако инсценировки воинствующего содержания также не сходили со сцены. Национал-католики обращались к таким авторам, как Хосе Мария Пеман, литературное сообщество фалангистов отдавало предпочтение классическим произведениям, как «Стойкий принц» Кальдерона де ла Барки, стремясь провести параллели с жизнью «Отсутствующего», в то время сектора, склонные к недовольству общественным строем, воспользовавшись тем, что Испанский университетский театр (Teatro Español Universitario, TEU) носил обособленный характер, обращались даже к текстам Бертольта Брехта, на которые также ссылались экзистенциальные произведения Буэро Вальехо. Параллельно с изменениями в обществе 1960-е годы ознаменовались переосмыслением критической и преобразующей традиции, что нашло отражение в расцвете социального реализма, создании независимых и протестных объединений – Els Joglars – и экспериментального театра, который принес