Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Примерно той же последовательности придерживались и в вопросах внешней политики. По прямому указанию каудильо ответственность была возложена на Грегорио Лопеса-Браво, который, таким образом, стал одной из восходящих звезд франкистской вселенной, и, хотя и предпринял попытку снизить степень известности, приобретенной на этапе Кастиэльи, дворец Санта-Крус продолжал оставаться одним из портфелей, которые обеспечивали наибольшую публичную видимость его владельцу.

Как мы видели, нацеленный на продление Соглашения с Соединенными Штатами, чьи официальные лица убедились в том, что смелые требования быстро уступают место возросшему интересу к научному и экономическому сотрудничеству, правительственный мандат Лопеса-Браво был двусторонней монетой. Решка логически представляла собой его связь с Ватиканом, чье отношение к режиму было непонятным для политического класса в целом и для Карреро Бланко в частности. Он сообщил об этом в конце 1972 года кардиналу Таранкону лично на встрече, на которой безуспешно предлагал новые приходы и синекуры в обмен на поддержку Епископальной конференции, и публично всем, кто хотел бы его услышать, в речи, произнесенной в Совете министров по случаю восьмидесятилетия Франко, вовремя просочившейся в прессу. В этой речи он с явной горечью подчеркивал, что «таким образом, наша война не была гражданской войной; это была освободительная война и крестовый поход», и напомнил о многомиллионных инвестициях, сделанных с тех пор Новым государством на благо Церкви, о чем, возможно, «забыли […] те, кто по своему статусу и характеру меньше всего должен был это делать», однако, угрожал он, «Бог ничего не забывает». Все было напрасно, как Лопес-Браво убедился на состоявшейся вскоре после этого, в начале 1973 года, напряженной аудиенции у Павла VI, которая лишь показала, до какой степени позиции стали непримиримы[1057].

Орлом, по крайней мере априори, были надежды на сближение с процессом европейского строительства. Момент, несомненно, казался благоприятным для испанской диктатуры, учитывая, что континент переживал определенный авторитарный разворот. Однако подобный разворот был проблематичен и неоднозначен для Пятой Французской республики, чья институциональная модель пребывала под пристальным вниманием партийных теоретиков, несмотря на отставку в апреле 1969 года президента де Голля, главного сторонника связи Испании Франко с ЕЭС, которое он, кстати, без колебаний посетил по собственной инициативе в июне 1970 года[1058]. А также для Греции, ставшей фундаментальным пробным камнем в определении политического направления, в котором должны были следовать европейские сообщества. Это неудивительно, Греция была членом Совета Европы и в июле 1961 года подписала с ЕЭС Соглашение об ассоциации, статус все еще очень неопределенный, но в то время он рассматривался как логическая прелюдия к полной интеграции. Однако приход к власти военной хунты резко изменил эту дорожную карту. Теперь ЕЭС оказалось на трудном распутье: разрешить Греции продолжить процесс присоединения, несмотря на диктаторский характер ее политического режима, или заморозить его, пусть даже больше на словах, чем на деле. Это решение имело очевидные последствия для франкистской Испании, чье дело также рассматривалось косвенным образом.

К счастью для демократического достоинства Европы, перед лицом бездействия правительств Франции и ФРГ и отсутствия официальной доктрины со стороны ЕЭС – доклад Биркельбаха, опубликованный Европейским парламентом в 1962 году и защищавший необходимость «демократической легитимации» в качестве основы для приема очередного государства, был скорее заявлением о намерениях, чем руководством к действию, – Нидерланды и страны Северной Европы денонсировали дело Греции в Совете Европы. Членство в этой организации предполагало соблюдение Европейской конвенции о правах человека (1950), систематически игнорируемой диктатурой полковников, которые, вместо того чтобы пройти через испытание изгнанием, в одностороннем порядке вывели Грецию из состава ЕС в декабре 1969 года. Хотя это были отдельные институциональные структуры, то, что произошло в Совете, оказало влияние на политику ЕЭС, которая формально применяла положения Соглашения об ассоциации, но не начинала переговоры о прогнозируемых расширениях – Единой сельскохозяйственной политике и свободе передвижения – и не возобновляла помощь со стороны Европейского инвестиционного банка[1059].

Аналогичным образом греческий прецедент дал о себе знать при подписании несколько месяцев спустя Соглашения между Испанией и ЕЭС от 29 июня 1970 года, которое стало кульминацией переговоров, ведущихся с 1964 года, и которое обошло ассоциацию, чтобы принять формулу преференциального торгового соглашения. Как отметил Фернандо Гирао, дело не в том, что диктатура Франко прямо-таки потеряла сон, поскольку правительства ЕЭС были более склонны искать оправдания перед своим общественным мнением, чем вводить ограничения на свою торговлю с недемократическим режимом. Так, ярлык «преференциальный», применяемый в равной степени к Государству Израиль, с которым в тот же день было подписано аналогичное соглашение, предполагал форму компенсации, в то время как установленные условия оказались очень выгодными для испанской промышленной продукции. Во многих смыслах соглашение представляло собой подтверждение логики, которая привела к международному сотрудничеству с Планом стабилизации и согласно которой обеспечение доступа к прибыльному испанскому рынку и обеспечение политической стабильности на полуострове оставались приоритетами позиции Запада[1060]. Тем не менее отказ от возможного партнерства содержал в себе символическую силу, которую также нельзя исключать из уравнения. И снова нормализация режима не была завершена до конца. Сколько бы ни повторял Альберто Уйастрес, что «политический подход» к отношениям между ЕЭС и Испанией был не чем иным, как «небольшой маскировкой» для прикрытия экономических интересов других стран и что «морально мы абсолютно правы»[1061], на практике имел место перепев знаменитой фразы из «Божественной комедии» Данте: франкистская диктатура должна была оставить всякую надежду на вступление.

Однако, в отличие от времен изоляции второго послевоенного периода, теперь у режима было гораздо больше карт, которые можно было разыграть на внешней доске, чем предложение отказаться от своего суверенитета. Так, дворец Санта-Крус мог пустить в ход валютные резервы, задействовать крупные государственные компании, способные осуществлять инвестиции, и даже передать определенный объем технологий в качестве валюты для укрепления его международного положения. Неизменно амбициозный Лопес-Браво использовал этот потенциал, чтобы продвигать новую повестку дня, которая в значительной степени была проектом саморекламы. Это вызвало бесчисленные опасения, особенно со стороны Карреро Бланко, номинального лидера тех секторов, которые не могли понять, что временное избавление от антикоммунистической ортодоксальности может быть гораздо более интересным для диктатуры в среднесрочной перспективе.

А Лопес-Браво прилагал усилия в двух направлениях. С одной стороны, к разрядке посредством торговли с Восточной Европой и даже – после открытия, проведенного Никсоном, – с маоистским Китаем. С другой стороны, в традиционную латиноамериканскую сферу, которая в те годы находилась в полном политическом хаосе, что привело к неожиданным последствиям, таким как отношения, установленные с Чили Народного единства Сальвадора Альенде, которое было очень заинтересовано в процессе индустриализации бывшей метрополии, как подробно изучила Мария Хосе Энрикес. На первый взгляд Лопес-Браво всего лишь пытался довести технократические и деидеологизированные убеждения до их крайних последствий, что навлекло на