Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Однако в итоге КПИ приняла большую часть этой стратегии, сначала названной «Союзом сил труда и культуры», а позднее – «Пактом свободы», когда линия КПСС стала неприемлемой. Во-первых, когда были введены войска СССР в Чехословакию, подавив Пражскую весну (1968), чей опыт был особенно близок испанскому коммунизму. Во-вторых, в общей атмосфере Ostpolitik[1082] в связи с растущей нормализацией отношений между СССР и Восточным блоком с франкистской Испанией, завершившейся по инициативе Лопеса-Браво открытием постоянных торговых представительств в 1973 году[1083].

«…он не доверяет массам и пытается заменить их»

Да и действия самого правительства опровергали обвинения в иностранном вмешательстве. Кабинет министров, сражаясь на многочисленных фронтах и не имея возможности решать все свои проблемы скоординированно, учитывая внутренние разногласия и отсутствие общих руководящих принципов, погрузился в своего рода паралич, который привел к новым перестановкам. Как мы отметили в начале главы, кризис разразился в июне 1973 года и, несмотря на всю свою историческую и символическую значимость, не ограничился вступлением Карреро на пост председателя Совета. Помимо обычной чехарды имен, изменение затронуло саму суть послания и действий исполнительной власти, отмеченных явным возвращением политического компонента. Перед полным составом кортесов сам адмирал ясно обозначил этот сдвиг в недавнем сценарии режима, произнеся речь, в которой экономические вопросы играли второстепенную роль по сравнению с «политическим развитием», возобновленным для того, чтобы снова занять те пространства общественной жизни, где рост оппозиции становился все более очевидным:

«Я человек, который полностью отождествляет себя с политической работой каудильо […] моя преданность ему и его работе абсолютна, ясна и чиста, без тени какой-либо личной обусловленности или пятна какой-либо мысленной оговорки […] с той же ясностью и чистотой я также заявляю о своей преданности принцу Испании […] моя политическая ориентация, сеньоры юристы, совершенно ясна: я человек Национального движения… Каким должно быть Движение сегодня? […] Чем-то полностью и абсолютно соответствующим новым историческим обстоятельствам […] новым формам, способу и проявлению в институциональных рамках, которые делают возможным динамичное и открытое участие всех испанцев в совокупности институтов и в рамках верности „Принципам“»[1084].

Разумеется, обеспечение общественного порядка оставалось ключевым элементом повестки дня. Так, Томас Гарикано Гони, обвиненный в либеральном уклоне, что связано скорее с его заявлением в СМИ, чем с решениями на практике, уступил свою должность в Министерстве внутренних дел талантливому ученику Алонсо Веги, непреклонному Карлосу Ариасу Наварро. Деидеологизированная таблетка тоже не исчезла, поскольку Фернандес де ла Мора продолжал настаивать на том, что «знакомое нам государство риторики было заменено государством дел». Однако оба фактора теперь были перемешаны с остальными компонентами, которые Карреро перебирал в поисках волшебной формулы, включавшей также слова, которые до того были запрещены и вскоре были лишены своего истинного значения. Так, новый министр торговли Агустин Которруэло, бриллиант номер один среди лучших экономистов государства, позволил себе роскошь заявить, что, «помимо дохода на душу населения, нам нужны умные политические лидеры, которые день за днем и шаг за шагом будут укреплять свободу»[1085].

Увидев эти дискурсивные пируэты с сальто-мортале и тройным тулупом, многие захотели присоединиться к возвращению в политику. Некоторые из них демонстрировали удивительную гибкость талии, как, например, Лауреано Лопес Родо. Этот типичный представитель ложной десаррольистской асептики уже с конца 1960-х годов вводил и употреблял в своих выступлениях и речах концепции, более соответствующие языку Движения, чем технократическому жаргону, поскольку рост инфляции и введение чрезвычайного положения со всей очевидностью выявили риски, которые «политический вакуум» представлял для преемственности режима. Этот сдвиг, как точно задокументировала Анна Катарина Хофманн, упрочился в новом десятилетии. Так, в связи с Бургосским процессом Лопес Родо включил шмиттовское понятие «врага» и призвал к ускорению создания «объединений для политического действия», а в представлении кортесам Третьего плана развития он подчеркнул политическое измерение планирования. Однако его самое яркое исповедание фалангистской веры, систематически игнорируемое его агиографами, которые старательно представляли его как пионера демократии, содержится в его работе «Политика и развитие» (1970), иллюстрированной фотографией Хосе Антонио, предоставленной Пилар Примо де Риверой, где в прологе он заявил: «Я всегда интересовался политикой, с тех пор как в пятнадцатилетнем возрасте присоединился в Барселоне к Испанской фаланге»[1086].

В итоге стратегия реполитизации Лопеса Родо вполне соответствовала его карьере: она основывалась на инструментализации всего, к чему он прикасался, и отказе от этого средства, как только оно переставало служить его интересам. Затухание экономического роста и социальной мобилизации сделало целесообразным отдаление от Комиссии по плану развития и попытку создать себе репутацию государственного деятеля. Именно это и было целью его назначения на пост министра иностранных дел, маневра, с помощью которого новый руководитель убил одним выстрелом двух зайцев: остановил восхождение Лопеса-Браво, чья стремительная карьера могла поставить под угрозу амбиции его политического преемника, и в то же время дал ему возможность дистанцироваться от растущих внутренних проблем, привлечь внимание СМИ и подготовиться к тому, что однажды ему придется занять самые высокие посты. Завладев портфелем, Лопес Родо продемонстрировал, в какой степени он усвоил свой новый характер, сочетая с кажущейся естественностью изначальную и дальнейшую легитимность, поскольку «развитие является амбициозной политической задачей», и «он вспомнил два предложения Хосе Антонио Примо де Риверы относительно предоставления Испании материальной основы для существования, которая возвышает испанский народ […] и решительной воли к возрождению»[1087].

Лопес Родо не ошибся, отряхивая пыль со старой голубой рубашки, висевшей в шкафу. Другой политик, который также избегал надевать ее во время первого вступления в должность, Торкуато Фернандес-Миранда (его выбор белой рубашки вызвал ожесточенные споры по поводу его идеологической и эстетической последовательности), теперь увидел, что с назначением на пост вице-президента правительства его позиции значительно укрепились. В этом отношении все, казалось бы, указывало на то, что теперь он мог рассчитывать на политическую поддержку, необходимую для «организации „Королевского движения“». С этой целью была сформирована совместная комиссия из представителей исполнительной власти и Национального совета, которой было поручено координировать объединения, задуманные исключительно как внутренние тенденции, а не как выражение «идеологий», которые «генерируются партиями»[1088].

20 декабря 1973 года должно было стать кульминацией новой политической стратегии кабинета Карреро. С одной стороны, Фернандес-Миранда надеялся успешно завершить свое «институциональное наступление» против движения ассоциаций. Так, возглавляемая им Постоянная комиссия Национального совета должна была в этот день одобрить предварительный проект Общего закона о политическом участии испанцев, который был разработан на основе нескольких рабочих докладов и устанавливал «органическую систему участия, представительства и избирательного права» для «направления течений мнений в структуру Движения». После прохождения этого последнего этапа тексту останется только получить