Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Дух добавленного времени

Грамотно подобранный политический персонал был, без сомнения, одной из ключевых опор долговечности диктатуры. Министерские назначения и последовавшая за ними волна выдвижений на посты доверенных лиц в среднем звене – процессы, всегда находившиеся под личным контролем Франко, – к октябрьской перестановке в правительстве 1969 года начали явно пробуксовывать. Это было естественным следствием его отдаления от повседневной институциональной рутины, а также неизбежного истощения кадрового резерва, ведь с течением времени все труднее становилось опираться на проверенных соратников довоенной и военной эпох. Карреро Бланко, в условиях тех же ограничений, постепенно взял на себя все большую роль в этом процессе, и не слишком успешно. Но теперь был оборван и этот «последний канат, связывавший меня с этим миром», и наступившая после этого растерянность проявилась во всей своей резкости в новогоднем обращении каудильо, где он произнес фразу: «Нет худа без добра», которая, вероятно, в его голове должна была прозвучать как призыв идти вперед, но которую никто не осмелился ни отредактировать, ни вычеркнуть. Это не сулило ничего хорошего в смысле способности к принятию решений[1109].

Только исходя из этого контекста можно было понять, почему преемником адмирала стал Ариас Наварро. Назначение на должность главы правительства человека, до того отвечавшего за безопасность в ранге министра внутренних дел, выглядело по меньшей мере парадоксально. Однако отсутствие безусловной кандидатуры и совокупность факторов, делавших его потенциально пригодным, в конечном счете склонили весы в его пользу. Как и любой другой бывший узник-республиканец времен гражданской войны, Ариас отличался слепой преданностью Франко. Настолько, что это уже воспринималось как должное – еще в июне 1973 года пресса охарактеризовала его как «человека без политических обязательств». К этому обязательному условию добавлялось и его относительно молодое возрастное положение, что ослабляло позиции другого адмирала и бывшего министра Военно-морского флота (1962–1969) Педро Нието Антунеса, фаворита Франко, но компрометированного участием в деле Sofico. У Ариаса, напротив, коррупция была в «разумных пределах», как и полагалось человеку, восемь лет возглавлявшему мадридскую мэрию в эпоху бурного развития. Именно тогда благодаря дружбе с Камило Альонсо Вегой, который в свое время выдвинул его на пост главы Главного управления госбезопасности, он и стал «постоянным гостем дворца Эль-Пардо», как подчеркивалось в биографической справке при его назначении министром[1110].

Близость к клану Франко, несомненно, сыграла ему на руку, хотя ее трудно документально подтвердить, и, скорее всего, она была преувеличена. Это в любом случае была неизбежная черта самой логики «доступа к сильному», когда «камерила или приемная», та «предпокойная влияний и косвенных рычагов, путь к уху, коридор к душе власти» увеличивает свое значение пропорционально времени пребывания власти в одних руках[1111]. А Франко держался за нее уже очень долго, настолько, что, похоже, предоставил новому премьеру полную свободу в формировании «своей бригады». Еще одна закономерность: хорошо закрепившееся прозвище Ариаса – «маленький мясник из Малаги» – было заработано им после участия в качестве военного аудитора в жесткой послевоенной репрессии[1112].

Вступая в игру по-крупному, Ариас окончательно добил последние иллюзии технократического утопизма в правительстве. Хотя, как утверждают, Франко хотел сохранить камераду Лаурено – так с насмешкой называл Лопеса Родо фалангист старой закалки Рафаэль Гарсиа Серрано в газете El Alcázar, вскоре ставшей рупором наиболее жесткого крыла режима, будучи официальным печатным органом Национальной конфедерации бывших фронтовиков (CNE) – новый глава кабмина от него избавился[1113]. Уход министра иностранных дел вкупе с отстранением Фернандеса-Миранды, несмотря на его эффективность в предотвращении кризиса власти, поставили в более шаткое положение принца Хуана Карлоса, которого даже не проконсультировали при формировании нового правительства и который на тот момент был сосредоточен на международной повестке. Спорным остается вопрос, рассчитывали ли Ариас и клан Эль-Пардо на то, чтобы отменить его назначение и передать династическую преемственность Альфонсо де Бурбону. Эта перспектива выглядела крайне неопределенной. У Хуана Карлоса, судя по всему, была поддержка центрального ядра вооруженных сил – фактор, имевший решающее значение для обеспечения наследования. Однако нет сомнений, что подобного рода маневры были направлены на его политическую нейтрализацию, ограничивая его свободу действий и подчиняя ее институциональному надзору со стороны режима.

Именно в этом направлении газета Pueblo приветствовала новое правительство, называя его «типично „мовиментистским[1114]“, в самом точном и строгом смысле этого слова»[1115]. Что касается жесткого фалангистского ядра, то сохранение Руиса-Харабо на посту министра юстиции вкупе с назначением Алехандро Фернандеса на портфель по профсоюзным отношениям и, как мы видели, Утреры Молины на должность генерального секретаря Движения, действительно воспринимались как настоящая «реконкиста» власти. Подчеркнуть это событие пришли три бывших генеральных секретаря – Фернандес-Куэста, Арресе и Солис, а также Хирон, Иниеста Кано и Гарсия Ребуль, сопроводившие Утреру на его инаугурации. Сам же Утрера оправдал оказанное доверие, заявив, что намерен вести «битву идей». Для этого он собирался реорганизовать Институт политических исследований (IEP), отвечавший за «идеологическое перевооружение Движения и режима с целью противостояния марксистской подрывной деятельности, исходящей с культурного фронта и порождающей серьезные проблемы». В рамках этой программы особое внимание предполагалось уделить «доктринальному обоснованию Монархии, установленной Основными законами». Неслучайно Утрера поручил руководство институтом Хесусу Фуэйо, автору известной формулы: «После Франко – институты»[1116].

Ариас Наварро, впрочем, не стал делать ставку исключительно на «чистый маонский синий». Оставаясь в пределах идеологической рамки Движения, его правительство также возродило направление «преемственности с человеческим лицом» – ту самую линию, которая ратовала за видимость реформ: расширение информационной открытости, административную децентрализацию, снижение символического накала времен 1930-х, а также формальные административно-юридические гарантии индивидуальных прав. Но при этом такие меры не затрагивали саму суть политического строя и оставляли институциональную систему без изменений. Это направление ассоциировалось с такими фигурами, как Мануэль Фрага и Федерико Сильва Муньос, которые хоть и не вошли в кабинет, но продолжали следить за развитием событий, каждый со своей «вращающейся дверью»: первый с поста посла в Лондоне, второй с выгодной позиции главы нефтяной компании Campsa. Как и прежде, этот альтернативный вектор был структурирован вокруг Министерства председательства, которое возглавил Антонио Карро Мартинес. Его приход открыл двери для Пио Кабанильяса, получившего назначение в MIT – ранее он уже был заместителем министра у Фраги, – и позволил убедить Антонио Барреру де Иримо остаться на посту министра финансов и одного из вице-премьеров, продолжая координацию экономической политики. В это же крыло вписывался и новый министр иностранных дел Педро Кортина – бывший заместитель министра при Кастиэлье[1117].

Антонио Карро, как яркий представитель франкистского идеологического синкретизма, вовсе не был врагом