Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

для Эрика Артура Блэра, более известного как Джордж Оруэлл, почти ничего не шло по плану. Очарованный, как мы уже видели, революционной атмосферой каталонской столицы, британский писатель, в ту пору еще малоизвестный, в итоге оказался в рядах ополчения Рабочей партии марксистского единства (POUM). Название тогда казалось ему второстепенным – он был убежден, что участвует в «войне, в которой […] вопрос добра и зла казался удивительно простым». Однако, когда его боевые товарищи были обвинены в измене и подверглись репрессиям во имя сталинской ортодоксии, при молчаливом согласии на то некоторых коллег по перу, включая самого Эрнеста Хемингуэя, его взгляд на «гигантскую игру, развернувшуюся по всей поверхности земного шара», изменился навсегда. Вместе с этим изменилась и наша современная интерпретация событий 1930–1940-х годов. Тем не менее, оглядываясь назад, Оруэлл оставался верен своим социалистическим и антифашистским взглядам; сам он признавал: «Как бы сильно я тогда ни протестовал, впоследствии стало ясно, что я участвовал в уникальном и значимом событии».

Любопытно, что нечто похожее произошло и с восприятием мест, где он воевал. Поначалу Оруэлл не скрывал своего сильного разочарования от увиденного – суровый, бесплодный ландшафт сильно отличался от фламандских полей, усеянных цветами, память о которых жила в образах Великой войны. Но в конечном счете мало кто сумел так точно уловить в описаниях изломанную и вымученную красоту Арагона, как Джордж Оруэлл:

«Перед нами поднималась низкая гряда холмов между Алькубьерре и Сарагосой… По утрам долину часто скрывали клубящиеся облака, из которых выступали плоские, синеватые холмы, придавая пейзажу странное сходство с фотографическим негативом. За Уэской тянулись новые холмы, такого же строения, пересеченные полосами снега, рисунок которых менялся день ото дня… Перед бруствером – узкая сеть траншей, выдолбленных в скале, с примитивными амбразурами, сложенными из известняковых плит… Перед траншеей – колючая проволока, за ней – склон, уходящий, казалось бы, в бездонную пропасть […] а на вершине противоположного холма […] виднелся крохотный бруствер и красно-желтый флаг. Фашистская позиция!»[1101]

Если бы тридцать семь лет спустя, в 1974 году, почти через четверть века после собственной смерти, Оруэллу довелось взглянуть на пейзаж с одной из тех высот, некогда занятых фашистскими частями, он, вероятно, побледнел бы до цвета известняка от увиденного. Тысячи людей скандировали лозунги из другого времени, заполнив так называемую позицию Сан-Симон – в месте схождения муниципалитетов Алькубьерре, Робрес и Лесиньена – у подножия монументального креста, напоминающего о том, как «шестьдесят фалангистов героически пали» 8 апреля 1937 года, защищая эту позицию от наступления республиканского батальона дивизии Масиа – Компаньса. Это было всего за несколько недель до того, как Оруэлл был переброшен на другой участок фронта. Подвиг под Алькубьерре с тех пор отмечался ежегодно, и особенно с начала 1940-х, когда был воздвигнут упомянутый мемориальный ансамбль павшим и место стало официальным местом памяти фалангистов. Хотя, впрочем, масштабы подобных мероприятий в основном ограничивались местным и провинциальным уровнями.

И снова в том же апреле Движение продемонстрировало свою силу. Собрались представители государственной и партийной иерархии. Бывшие министры Антонио де Ориоль и Хулио Сальвадор, национальные советники Гонсало Сересо и Блас Пиньяр, генералы армии Карлос Иниеста Кано, Гарсия Ребуль и Анхель Кампано, а также военный капеллан Висенте Рой, отслуживший полевую мессу перед выступлением гражданского губернатора Сарагосы, Федерико Трильо-Фигероа. Все собравшиеся приветствовали звездного оратора – Хосе Утреру Молину, первое лицо фаланги в правительстве Карлоса Ариаса Наварро, назначенного Франко на пост, освободившийся после гибели Карреро Бланко. Впервые в Алькубьерре прибыл генеральный секретарь Движения, но дело было в том, что, как он сам с «гордостью» напомнил при вступлении в должность, Утрера был «первым генеральным секретарем, вступившим в Движение еще юной „стрелой“[1102], и практически всю жизнь проведшим в его рядах»[1103]. К этому моменту для воскресшего в памяти Оруэлла первоначальное изумление уже, вероятно, сменилось осознанием очевидного: Испания по-прежнему оставалась фашистской или, по крайней мере, настолько фашистской, насколько это было возможно в 1974 году, спустя почти три десятилетия после краха фашизма в мировой войне.

И, похоже, именно в этом заключалась основная проблема. Как мы увидим, в своем первом выступлении перед кортесами, состоявшемся несколькими неделями ранее, премьер-министр Ариас дал понять, что необходимо провести некоторые корректировки в соответствии с духом времени. Он пытался подготовить почву для очередной «лампедузианской» реформы, суть которой заключалась в «поощрении упорядоченного сосуществования различных точек зрения», но исключительно «в рамках принципов и норм наших Основных законов». Однако после смерти Карреро даже на такие минимальные уступки не были готовы пойти участники собрания в то апрельское утро. Несмотря на повод, на мероприятии не царила праздничная атмосфера. Собравшиеся заявили, что их присутствие не служит «поклонению ностальгии, но представляет собой акт противостояния – с высот этого арагонского хребта – тем вызовам и проблемам, которые требуют решений, выстраданных в истории и крови, гарантирующих столь трудно завоеванный мир»[1104]. Такую позицию подтвердил и Утрера Молина, который, взяв слово (словно сам он не был частью правительства), настаивал на том, что «в наши дни существуют иные Алькубьерре, которые необходимо защищать от агрессии и угроз тех, кто тщетно мечтает о легком распаде политической системы, созданной 18 июля 1936 года»[1105].

У Утреры были свои причины для столь боевого настроя. В рамках этой гонки в никуда, которая толкала непримиримых консерваторов в политическое укрытие – нечто вроде бункера Гитлера, – чтобы сопротивляться «переменам», которые все сильнее «требовали своего внедрения», любое проявление слабости было неприемлемо. Именно в тот день, когда проходила акция в Алькубьерре, Хосе Антонио Хирон де Веласко, еще один из потенциальных претендентов на пост главы правительства, опубликовал в газете Arriba заявление, в котором предупреждал о заговоре, цель которого – «лишить испанцев веры во Франко и его Национальную революцию». Бывший министр обрушился с критикой на «лживых либералов», проникших в кабинет, и категорически отвергал любые попытки «искать соответствия или проводить параллели с политическими системами, которые нам совершенно чужды»[1106]. Спустя всего неделю к этому «хиронасо» присоединился «беренгерасо» в исполнении Гонсало Фернандеса де ла Мора. Этот «декретодатель заката всех идеологий, кроме своей собственной»[1107], также исключенный из правительства, выступил с обширной колонкой в ABC, в которой, ссылаясь как на Ортегу-и-Гассета, так и на Карла Шмитта, предупреждал: Франко, одержимый идеей не повторить ошибки диктатуры Примо де Риверы, на самом деле повторяет их. По мнению Фернандеса де ла Мора, идейная чистота Ариаса не вызывала сомнений. Однако он все же считал, что

«не обязательно, чтобы у каждого правителя было собственное представление о государстве; но те, кому выпадает решать в момент кризиса, обязаны его иметь,