Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Единственной новинкой в этом деле было то, что оно вышло за рамки и стало достоянием общественности, притом что диктатура десятилетиями замалчивала любые новости о коррупции в высших эшелонах власти с целью культивирования образа самоотверженности и аскетизма, который очень ценился в народе. Образа абсолютно ложного, несмотря на то что некоторые ностальгирующие, верящие риторике режима, игнорируя отсутствие свободы информации и независимости судебной системы, продолжают говорить о «крайне малом количестве финансовых скандалов во время диктатуры»[1045].

Таким образом, причины, по которым «Матеса» действительно стала известна, следует искать в политических выгодах, которые могли быть получены в результате раскрытия мошенничества. И в этом смысле все, кажется, указывает на сектор фалангизма, который горел желанием дискредитировать технократическую группу, цинично названную «Истеблишментом» Родриго Ройо, журналистом-фалангистом и ветераном «синей дивизии», возглавлявшим ежедневную газету Diario SP, которая с самого начала уделила больше всего внимания скандалу[1046]. Как мы увидим на следующих страницах, он был не единственным бывшим военнослужащим вермахта, который пытался определить ход событий. Такими же фалангистами и ветеранами Восточного фронта были Виктор Кастро Сан Мартин, генеральный директор таможни и первый осведомитель о ситуации в Матесе, и Сервандо Фернандес-Викторио, председатель Счетной палаты и глава следственной комиссии, назначенной экономическими министерствами для выяснения обстоятельств дела. Даже тот факт, что кортесы в конечном счете создали свои собственные арбитражные комиссии для его изучения – что выходило за рамки их полномочий, которые не включали контроль за действиями правительства, – во многом имел отношение к краткосрочным и среднесрочным планам фалангистов. Именно настойчивость нескольких голубых прокуроров и членов их семей, в том числе неутомимого Эдуардо Таррагоны, сторонника реформы регламента конгресса, который заставил кортесы взять дело в свои руки. Их действия должны были служить доказательством того, что они выполняют роль, аналогичную той, которую выполняют демократические парламенты, и в конечном счете сделать, таким образом, осуществимой ставку фалангистов на опеку над преемником и политическим будущим страны: «После Франко – институты»[1047]. Газета Arriba открыто подчеркивала это в одной из своих редакционных статей: расследование, проведенное под председательством Фернандеса-Куэста, и работа Национального совета «продемонстрировали, что институции функционируют», что предоставляло им «вотум народного доверия»[1048].

Паутина власти фалангистов – а с учетом такого скопления высокопоставленных лиц представляется несостоятельным продолжать притворяться, что фаланга в то время была не более чем остаточным явлением, – уже несколько месяцев назад пыталась спровоцировать такого рода политическую бурю. В июне того же года партийная пресса широко освещала еще один коррупционный скандал, на этот раз градостроительного характера – еще одна классика режима и десаррольизма, которая достигла своего апогея благодаря афере с финансовой пирамидой компании Софико – с участием еще одного застарелого токсичного персонажа, Хесуса Хиля, и с драматическим исходом, поскольку в результате обрушения ветхого здания в Лос-Анхелесе-де-Сан-Рафаэль погибло более пятидесяти человек. Однако политическую ответственность за аварию вряд ли можно было возложить на экономические министерства. Скорее она пала на гибридного гражданского губернатора провинции, некоего Адольфо Суареса, которого защищал Верховный суд в лице Фернандо Эрреро Техедора и чьи изображения, на которых он роется в завалах, парадоксальным образом пошли ему на пользу – Франко наградил его Большим крестом гражданских заслуг – среди прочего, научив ценности демагогических действий перед камерами. Точно так же Хесус Хиль тогда был всего лишь куропаткой в политическом плане, в то время как Хуан Вила Рейес представлял собой крупную дичь, на которую так любил охотиться Мануэль Фрага, что во время охоты даже застрелил Карменситу Франко.

Какие бы истории про него ни рассказывали, галисийский министр, несомненно, чувствовал себя сильным. Не зря ему было поручено объявить международной общественности, все еще неофициально, о результатах процесса преемственности в интервью газете The Times в 1965 году, в следующем году ему удалось принять свой Закон о печати и получить назначение государственного представителя при подписании независимости Экваториальной Гвинеи в 1968 году. Как мы уже указывали ранее, описывая театральные дерзости, Фрага не был членом Движения, который заявлял бы о своей несовместимости с технократами – «синие» и «серые» в конечном счете по-братски объединились в 1976 году в рамках Народного альянса (Alianza Popular, AP), – но предоставленная Матесой возможность устранить личных соперников в личной гонке за властью была слишком соблазнительной, чтобы ее упустить. Следовательно, он предоставил средствам массовой информации Движения полную свободу действий для подробного освещения этого дела, а артистам – для дальнейшего воспроизведения его на сцене.

Однако, поступая таким образом, он совершал ту же ошибку, которая когда-то подвергла остракизму самого Кальво Серера. Публичное выяснение внутренних разногласий и политических проблем, не говоря уже об их высмеивании, вызвало у Франко глубокое отвращение. Каудильо был обеспокоен не столько самим делом, что показывает, в какой степени коррупция воспринималась как должное, сколько последовавшим шквалом критики и обвинений в адрес управления государственными финансами, которые сильно напомнили ему о разразившемся в 1935 году скандале, связанном с черным рынком, который он быстро счел признаком нелояльности к системе в целом.

Довольный ходом событий, положившим конец идиллии между Франко и его звездным министром, Карреро Бланко воспользовался случаем, чтобы подготовить окончательный переворот. В середине того же октября в одном из своих обычных меморандумов, направленных во дворец Эль-Пардо, адмирал предупреждал о необходимости положить конец «прискорбному делу» «Матесы», которое грозило стать «клеймом для режима». Карреро допускал, что участвовавшие в этом министры экономики Эспиноса Сан Мартин и Гарсия-Монко падут вместе со всей командой, но тогда должны быть смещены и те, кто несет ответственность за Вторую мировую войну и «политику информации и развлечений», которые не только позволяли себе критиковать правительство, но и мирились с общей тревожной ситуацией, ибо «книжные магазины пронизаны коммунистической и атеистической пропагандой, театры ставят спектакли, которые не следует посещать приличным семьям, а кинотеатры переполнены порнографией»[1049].

Серые люди

В конце концов Франко признал правоту Карреро. В итоге он поручил ему правительственную перестановку, которую тот давно желал. Таким образом, адмирал не только избавился от проблемных Фраги и Солиса, но и воспользовался возможностью подрезать крылья Кастиэлье, который летал слишком свободно. В качестве замены он попытался составить вместе с каудильо более послушный, единообразный и предсказуемый Совет министров, теоретически менее подверженный неортодоксальным экспериментам по модернизации и обновлению публичного образа и дискурса диктатуры. Стратегия, обоснованность которой для адаптации к новым реалиям испанского общества он так и не смог усвоить, будучи убежден, что по сути это не что иное, как проявление личных амбиций и политической нелояльности. Как он написал несколькими месяцами позже, в марте 1970 года, в другом