Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Все в том же Театре комедии смесь этого предшествующего опыта витала в воздухе 3 октября 1969 года, в день премьеры смелой версии «Тартюфа» Мольера, поставленной и исполненной Адольфо Марсильяком на основе адаптации и декораций, задуманных Энрике Льоветом. Киносценарист, писатель, дипломат, разуверившийся к тому времени в фалангизме, Льовет буквально воспринял намерение французского автора «выступить против пороков моего времени, изображая их в нелепом виде»[1036]. Так, не составляло труда отождествить лицемерие, притворную набожность и оппортунизм Тартюфа с технократами «Опус Деи», членами правительства. Несмотря на это или, точнее, именно по этой прочине, подвергшись цензуре предыдущей весной, версия получила необходимое благословение MIT Мануэля Фраги[1037].

Политические события, однако, намного превзошли первоначальные замыслы постановки и придали премьере гораздо большую остроту. В августе 1969 года, безусловно, еще в один из тех важнейших лет становления диктатуры, разразился коррупционный скандал вокруг «Матесы»[1038] (Maquinaria Textil del Norte de Espana, S. A.), который непосредственно затронул держателей финансовых портфелей Obra, чья репутация и честность были поставлены под сомнение.

В течение следующих нескольких недель политические разногласия и общественный успех «Тартюфа» шли параллельно и в конечном счете вызвали цепную реакцию, которая тем не менее зрела несколько лет. Как мы увидим, его основное последствие также было во многом театральным, хотя главные герои вряд ли пришли к единодушному мнению о его жанре. Это, несомненно, было трагедией или представлением абсурда для Фраги, который был лишен своих многообещающх перспектив и вынужден был сойти со сцены. Такое прочтение не разделял Карреро Бланко, награжденный за лояльность, заставлявшую побледнеть любого коррупционера. Для него это было еще одно представление «непрерывного и безостановочного театра», который он практиковал с 1941 года и который всего за два акта создал ему репутацию главного актера второго плана в незаконченной пьесе режима[1039].

Первый из них состоялся 29 октября того же года. В эту символическую дату вышеупомянутой учредительной речи фаланги, произнесенной Хосе Антонио в «Комедии», по просьбе адмирала было сформировано новое правительство, которое, как это ни парадоксально, характеризовалось чрезмерным представительством селекторатов-технократов и попыткой обобщить – несмотря на то что они уже демонстрировали явные признаки истощения – десаррольистские и ложно деидеологизированные формулы.

Побочная жертва, правительственный кризис также изменил гастрольные планы Тартюфа. Новый руководитель MIT Альфредо Санчес Белья был гораздо менее театрален, чем его предшественник, хотя и столь же циничен. Он заблокировал его турне по нескольким испанским городам, но взамен предложил достойный выход для всех, позволив ему продолжать проецировать образ открытости и современности, в виде масштабного тура по Латинской Америке. Некоторых, однако, это не убедило, как, например, редакцию ежедневной газеты Madrid, где Нативель Пресиадо открыто говорил о «запрете на постановку указанной пьесы […] хотя Главное управление театра не дало никаких официальных комментариев по этому вопросу»[1040].

Кое-что уже знали о культуре отмены в упомянутой вечерней газете, чья редакционная компания с 1966 года находилась под управлением старого знакомого: Рафаэля Кальво Серера. Валенсийский интеллектуал стал исключением, подтверждающим франкистскую норму вездесущего «Опус Деи», гораздо в большей степени, чем отражением его хваленого плюрализма. Что-то вроде Ридруэхо в отношении фалангизма, кроме того, что и в том и в другом случае в его дистанцировании от режима присутствовал значительный компонент личной обиды. Как бы то ни было, находясь во главе разнородной группы сторонников Хуана де Бурбона, таких как Антонио Гарсия-Тревихано и Антонио Фонтан, в Madrid исследовали границы Закона о печати, поскольку это было одно из немногих СМИ, которое сообщало о профсоюзных мобилизациях и университетских беспорядках. В связи с этим сам Кальво Серер опубликовал подстрекательскую статью «Вовремя уйти: нет генералу де Голлю», теоретически относящуюся к маю 1968 года, но содержавшую такие фразы, как «он был уже стар и хотел остаться в правительстве в условиях кризиса, который может положить ему конец, не рассмотрев вовремя ни организацию партии, которая могла бы продолжить его дело, ни надлежащую подготовку возможного преемника», не оставляли места для сомнений относительно его истинных намерений. Неизменно более терпимый, когда в его адрес звучали оскорбительные французские параллели, Фрага изъял тираж и наложил на него четырехмесячный мораторий[1041]. Хотя именно при Санчесе Белье ситуация усугубилась, поскольку проблемы с акциями, вызванные высокопоставленными лицами, послужили основанием для окончательного закрытия газеты 25 ноября 1971 года[1042].

Однако для франкистской диктатуры ликвидация вестника не обязательно означала игнорирование послания. Предупреждения Кальво Серера были в конечном счете учтены во втором акте спектакля Карреро, который заставил себя ждать еще несколько лет. 8 июня 1973 года адмирал возглавил правительство, и впервые после гражданской войны эта должность была делегирована непосредственно Франко, который таким образом назначил своего верного «фаворита» исполнителем своей преемственности.

Коррумпированный и крепко коррумпированный

Само по себе произошедшее с «Матесой» не было чем-то исключительным. Как мы отмечали в первых главах, коррупция и злоупотребление влиянием в корыстных целях были неотъемлемыми чертами самой природы режима и практики его правящего класса. Кроме того, если сложный бюрократический клубок официальных квот и разрешений всегда способствовал нарушениям, переход к более открытой и индустриальной экономике, характеризующейся платежным балансом и возможностью экспортировать промышленные товары, только увеличил количество игроков, что объясняет цифру десять миллиардов песет, замешанных в этом деле. Таков был долг, который «Матеса» накопила перед государственным учреждением, Банком промышленного кредита (Banco de Crédito Industrial, BCI), органически зависимым от Министерств торговли и Министерства финансов[1043].

С 1964 года BCI потратил половину средств на продвижение компании, которая могла похвастаться тем, что стала первой испанской транснациональной корпорацией, теоретически гарантировавшей продажи инновационного бесчелночного ткацкого станка IWER. Единственная небольшая проблема заключалась в том, что в ожидании лучших времен подачей заявок на закупки занимались сами иностранные филиалы Матеса при более или менее явном попустительстве официальных надзорных механизмов. До тех пор, пока летом 1969 года ее владелец Хуан Вила Рейес не был осужден Главным таможенным управлением, хотя в его глазах в этом не было ничего необычного, поскольку он много лет успешно практиковал подобную бизнес-модель. На самом деле Вила Рейес считался идеальным воплощением десаррольистского предпринимателя, наделенного профилем, который опасно сохранился по сей день: президент футбольного клуба – на этот раз Королевского испанского спортивного клуба Барселоны (Real Club Deportivo Español de Barcelona), известного своей линией нападающих «пять дельфинов»; избалованный средствами массовой информации в программах типа «Это его жизнь» (TVE), ведущим которой был Федерико Галло, и восхваляемый политическими лидерами. Разумеется, национальными, как Лопес Родо и остальные министры-технократы, близкие к «Опус Деи», но также и иностранными, как Валери Жискар д’Эстен, в то время французский ответственный Министерства экономики и финансов, которого он