Картина мира в русской народной традиции - Афанасий Прокопьевич Щапов

в волнение и выражается в заговоре против природы. Она не смеет противодействовать духу, она ему подчинена. Он ее владыка. Его слово может заставить ее возвратиться в назначенные от него ей границы. Облака должны излить задержанные воды, волны должны утихнуть, мор должен прекратиться, смерть исчезнуть, если он этого хочет. Так чувство свободы есть первоначальный источник, принцип всякого волшебства»[62]. Как ни естественно было в языческом миросозерцании явление ведунства, как ни отраден был этот энергический протест впервые пробуждавшейся мысли младенческого разума, это выражение естественной потребности первобытного человека знать и покорять себе силы природы, все же ведунство, кудесничество было не светлым, не разумносознательным, а темным, суеверным явлением в истории народного миросозерцания. «Понятие магии неприменимо к доброжелательным богам, творящим естественные чудеса, – скажем словами Гримма. – Владение магией приписывалось только падшим и презираемым. Промежуточные существа между богами и людьми: мудрые, знающие великаны, злые великанши, хитрые эльфы и гномы, маги; только их мастерство кажется скорее врожденным, застывшим, а не приобретенным искусством. Настоящий волшебник – это вдохновленный человек». Вследствие такого языческого, нередко вредного в жизни народной значения, волшебство, кудесничество – хотя и не вдруг, но мало-помалу – теряло свою силу в христианском народном миросозерцании под влиянием преследований церкви, никло пред ликами бесчисленных христианских чудотворцев; по учению церковных иерархов и монастырских властей, заменялось верою в чудеса святых. От мифологии языческой, ведунской народ переходил к мифологии христианской, книжно-легендарной. Он большей частью так же мифически, детски верил в чудеса святых. как прежде верил в кудеса ведунов. Почему волхвы, кебуны, чародеи, ревнуя о своих выгодах, отстаивая свое ведунство, всячески старались отвлекать народ от веры во святых, чудесам их пытались противопоставлять кудеса, как например, Зырянский Пама Стефану Пермскому, лопарские кебуны – Трифону Печенгскому. Но благочестивые иерархи, монахи и священники при помощи церковных книг, при содействии впоследствии гражданской власти, мало-помалу отучали народ от веры в кудеса. Не приводя всем известных, многочисленных, обличительных поучений церкви, направленных против прибегавших к волхвам, и обходивших святых[63], мы укажем для примера два факта из житий святых: «Есть на Помории наволок Унежма, – читаем, например, в житии Зосимы и Савватия Соловецких, – в месте же том человек некий именем Никон. Сему Никону случися болезнь тяжка зело. Два кудесника бысть в волости той, имуще прю некую межю собой. Никону же тому случися пролежу их свидетельствовати. Единому их угоди, а другого оскорби; оскорбленный же он зельне огорчися нань. Кудесник же он бесовским ухищрением, якоже обычай им укоренился в них злокозненного действа, бесовскою прелестию нача кудес бити, таже насылает беса на Никона. Посылает же Никон сына своего к другому кудеснику, ему же добро сотвори, дабы помогл ему». Старец Соловецкого монастыря, прилунившийся в том селе, отклонил Никона от кудес и научил его прибегнуть к чудесной помощи Зосимы и Савватия Соловецких «В Новгороде был некто гость Алексей Курнеков, – читаем в том же житии, – у него сын заболел опасно. Алексей же он, яко препростый человек, не разуме прежде твердого пристанища, еже прибегнути к Богу и к святым его плотстии бо, рече, духовная мудрствовати не могут. Пристави к нему некоего кудесника. Он же по волхвам ношаше его, и ничто же успеше». Опять старец соловецкий научил больного прибегнуть к чуду соловецких чудотворцев.

Зосима и Савватий Соловецкие. Икона

Своеобразное практически-мифологическое воззрение древнерусского человека на чудеса святых условливалось отчасти и его материальным бытом, совершенным незнанием сил и законов природы, неуменьем пользоваться ими для своих практических нужд, направлять их к собственному материальному благу.

Ни Рафли[64], «Аристотелевы врата»[65], зодеи, астрономы XVI и XVII века[66], ни космографы[67], луцидариусы[68] и географии, ни громовники[69], ни цветники, травники и зелейники[70], ни бестиарии[71], ни лечебники не распространяли в народе истинного естествознания. Народ не знал, по словам западных путешественников, ни земли, ни воды[72]. Природа в его воображении еще исполнена была чудес и мифов. Он с суеверным страхом смотрел на метеор. Взорам его мерещились «небылинные зраки». Он верил в баснословную силу камней, трав, цветов, видел чудеса на деревьях, рассказывал про мифических чудовищных змей на севере и в низовьях Волги, про каменных людей и каменных девок близ Самары и т. п. При этой настроенности к чудесности в природе народ читал в церковных книгах, слышал от гранатников, повествователей, от священников, дьячков и монахов разные сказания о чудесах святых. А тут еще и собственная материальная жизнь его представляла много превратностей неожиданных, непонятных и страшных. Много страдал древний русский человек от стихий природы, от зверей, страдал разными физическими болезнями. Страдал, а не знал, как пособить горю, как прекратить, уничтожить зловредные действия природы, покорить физические силы и стихии своему благу: ибо не знал тайн природы, ее сил и законов. К тому же на долю русского народа выпал жребий совершить особенно великую, сильную борьбу с природой. Колонизируя и разрабатывая огромные пустынные пространства северо-востока, он проторгался сквозь леса непроходимые, сквозь тундры и болота, где почти на каждом шагу спотыкался и изнемогал, встречался и боролся со зверями, страдал от мороза, утопал в реках, в больших озерах и проч.[73] Он на льдах северного океана искал добычи, отправлялся артелями на веснованье: тут, как видно из жизнеописаний севернопоморских святых, он постоянно и страшно страдал от бурь морских. В житиях поморских святых про это сам народ рассказывает любопытные былины и легенды. Проторгаясь сквозь леса, вслед за отшельниками-чудотворцами, народ наш много работал, ставил города, деревни и починки в лесах, вновь распахивал пашни, расчищал луга и пожни, устроил по рекам и озерам ловли, тони – и эту работу свою, по всей справедливости, назвал страдой, так же как, по своему живому сочувствию с природой он назвал страдомыми и леса, которые рубил, и деревни, которые ставил «на лесех», и речные и озерные и т. п. угодья. Страдал он и от непогод и сурового северного климата, «морозом побивавшего его посевы (по свидетельству исторических актов) почти во всякое лето» и проч. и проч. Следовательно, нужны были, судя по его необыкновенной, богатырской, страдальческой работе в борьбе с природой, такие могучие силы, которые бы сдерживали для него препятствия и вредные действия природы. И вот, не зная сил природы и не умея покорять их, как покоряет теперь разум, он верил в силу чудес, в помощь христианских чудотворцев. Вера в чудотворное могущество святого покорять силы природы,