Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

или показания, полученные под пытками. Теперь возмущение выражали не только организации гражданского общества и Ватикан – папа Павел VI трижды публично просил о помиловании, не забыв упомянуть и жертв террора среди полиции и гражданской гвардии, – против казней высказались также Европейский парламент, Генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм и министры иностранных дел стран – членов Европейского экономического сообщества (ЕЭС)[1185].

«Двойственная риторика» диктатуры снова зашла в тупик. Угодить одновременно как внешним партнерам, так и ультраправым группировкам становилось невозможно. И на этот раз приоритет был отдан внутреннему фронту. В правительстве Ариаса уже не осталось министров-реформистов, которых можно было бы принести в жертву ради умиротворения бункера, поэтому премьер решился на шаг самоутверждения в духе безоговорочного продолжения франкизма. Сам Франко и его окружение давно считали исход Бургосского процесса ошибкой и проявлением слабости, что, по их мнению, было подтверждено покушением на Карреро Бланко и нападением на штаб-квартиру ГСБ. Теперь настал момент взять реванш. Более того, рассчитывая, как всегда, на поддержку США – 26 сентября Педро Кортина подписал рамочное соглашение о продлении двусторонних договоров, обнародованное 4 октября, когда тела казненных еще даже не успели остыть[1186], – режим надеялся выйти из ситуации с минимальными имиджевыми потерями на международной арене.

Таким образом, 26 сентября, после того как высшие военные командования Бургоса, Мадрида и Барселоны подтвердили смертные приговоры, Франко и кабинет Ариаса в полном составе и единогласно приняли решение смягчить наказание для шести человек – в том числе Консепсьон Тристан Лопес и Марии Хесус Даска Пеньелас, находившихся в состоянии беременности, – и утвердить приведение в исполнение пяти другим: Анхелю Отаэге и Хуану Паредесу Маноту, Чики (члены ЭТА) и Хосе Умберто Баэну, Рамону Гарсии Сансу и Хосе Луису Санчесу Браво (боевики FRAP)[1187].

Верный своему призванию служить бесчестию, Фернандо Онега, заранее подготовив почву в своих предыдущих колонках, говоря о «судебных механизмах, выполняющих свою задачу», и «власти закона», в тот же день изложил весь набор оправданий, озвученных правительством:

Такой юридической процедурой является как исполнение приговора, так и применение права на помилование […] со стороны Главы Государства, в рамках прерогативы, предоставленной ему Конституцией.

…Это важная и щекотливая тема, и было бы неправильно начинать по ней дебаты. Все остается в рамках и в духе исполнения закона.

…В Кабинете не было ни «малейшего разногласия» при утверждении решений;

…не следует скрывать, несмотря на всю тяжесть факта пяти казней, высокое число помилованных.

…И, скорее всего, право на помилование не приведет к завершению международного давления[1188].

По крайней мере в последнем Онега оказался прав. Именно после осенних расстрелов 1975 года, а не после осуждения режима ООН в 1946-м произошло массовое отозвание послов. Целых семнадцать государств отозвали своих дипломатических представителей для консультаций. 27 сентября, «на рассвете» («Al alba»), как пели Луис Эдуардо Ауте и Роса Леон, «вспыхнул утренний порох» в Бургосе, Барселоне и Ойо-де-Мансанаресе. Протесты против казней были массовыми, особенно в Наварре и Стране Басков, где прошли трехдневные всеобщие забастовки и траурные церемонии, жестоко подавленные властями. Но наиболее яростно отреагировали европейские столицы. Лиссабон, столько лет служивший для франкизма окном в мир, наглядно продемонстрировал, насколько изменились времена: здание испанского посольства во дворце Пальява было захвачено и сожжено[1189].

Самодовольный и самоуверенный, полагая, что наконец-то избавился от клейма нового Беренгера, Ариас Наварро выступил 30 сентября по телевидению (TVE), чтобы осудить эти нападения. Его обращение, оскорбительное и вызывающее по тону – куда более соответствующее его личности, чем то, с которым он два месяца спустя с жалким пафосом объявит о смерти диктатора, – содержало предупреждение, вновь адресованное скорее внутренней, чем внешней аудитории:

«Мы не стремимся быть в изоляции, но нас и не пугает такая перспектива. Испания, владычица и хозяйка своей собственной судьбы, вновь подтверждает в этот критический час свое решительное европейское призвание, но – пусть будет хорошо понято! – мы не собираемся платить за это ценой собственного достоинства».

По спинам всей «финансовой аристократии» страны должен был пробежать холодок[1190], хотя они и постарались не выказывать тревоги, пока разыгрывался следующий, вполне предсказуемый акт патриотической реакции – настолько «спонтанной», что официальная пресса и UDPE под началом Суареса уже за несколько дней до того начали о ней писать – в ответ на очередную «антииспанскую кампанию». 1 октября на площади Ориенте состоялся привычный плебисцит с поднятыми руками и хором, поющим «Cara al sol», который, как бы ABC ни пыталась подать его как «утверждение, устремленное в будущее», снова больше напоминал «путешествие по тоннелю времени к истокам диктатуры»[1191]. К тем самым истокам, что восходят почти к сорокалетней давности, когда 1 октября 1936 года все полномочия были переданы человеку, который теперь выходил на балкон Королевского дворца. Оттуда в окружении всего правительства и своего назначенного преемника на посту главы государства он произнес речь, ставшую настоящим каталогом его «семейных демонов»:

«Испанцы! Спасибо за вашу поддержку и за эту спокойную и мужественную публичную манифестацию. […] Все, что происходит сейчас в Европе, – результат лево-масонского заговора в политическом классе, которые идут заодно с коммунистическо-террористической подрывной деятельностью в социальной сфере, что для нас – честь, а для них – позор… Очевидно, что быть испанцем вновь становится серьезным делом в этом мире. ¡Arriba España!»[1192]

В конечном счете это стало одним из последних публичных появлений Франко. Последнее состоялось несколькими днями позже в Институте испанской культуры по случаю праздника 12 октября. Именно из Нового Света прибыл в Барселону за несколько лет до этого Габриэль Гарсиа Маркес, решивший продолжить свою карьеру в городе Кондаль, превращенном издателями и агентами вроде Карлоса Барраля и Кармен Бальсельс в эпицентр бума латиноамериканской литературы, что ярко демонстрировало пропасть между официальной Испанией и той страной, которая начинала становиться Испанией реальной. Но Гарсиа Маркес приехал туда также и для того, чтобы лично пережить закат диктатуры – опыт, который стал частью его подготовки к самой сложной и амбициозной книге «Осень патриарха»[1193].

Хотя колумбийский писатель стремился обобщить в своем романе образ и путь латиноамериканских каудильо, некоторые эпизоды – проблемы со Святым престолом, расстрелянные после «окончательного и не подлежащего обжалованию решения моего генерала […] глухого к просьбам о помиловании со стороны всего мира» – без сомнения, навеивались событиями, произошедшими под эгидой каудильо бывшей метрополии. Сама его долговечность, впрочем, в итоге стала одной из осей повествования – роман был завершен и опубликован еще до исчезновения испанского диктатора. В одном из последующих интервью Гарсиа Маркес с иронией отмечал: «Я думал пробыть там три года, а остался на семь. В какой-то момент