Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

ярлык был запущен Институтом политических исследований (IEP) в рамках их объявленного «идеологического перевооружения», – то ситуация здесь была еще хуже. Выборы профсоюзных представителей, прошедшие в июне 1975 года, подтвердили простой принцип «пространств свободы»: там, где дозволялось хоть немного воли, ее сразу заполняли демократические силы. Формирование единых демократических списков – результат сотрудничества CCOO, профсоюза USO и христианских базовых платформ – привело к массовому участию и безоговорочной победе. «В некоторых городах с боевыми традициями, таких как Корнелья-де-Льобрегат, новоизбранные представители вошли в здания Организации синдикального единства (OSE) и выгнали оттуда фалангистских функционеров», что не прошло мимо внимания гражданского губернатора Барселоны, «некоего Мартина Вильи»[1177].

Еще до смерти Эрреро, в мае 1975 года, журналист Луис Мария Ансон в газете ABC подхватил настроение всеобщей растерянности, написав о «громком хлопанье крыльев кур. Есть также что-то вроде шороха крыс, покидающих корабль режима». На фоне этого политического бегства он провозглашал свое «восхищение франкистами и фалангистами, которые по-прежнему защищают […] те принципы, за которые они доблестно сражались на войне и в мирное время». При этом, как он уточнял, «не разделяя их убеждений»[1178].

Собственные взгляды Ансона совпадали, разумеется, с позицией легитимистского монархизма, то есть дона Хуана де Бурбона, который, пользуясь политическим хаосом, не уставал предлагать себя в качестве фигуры для снятия блокады, выступая из Эшторила. Руководствуясь своей врожденной склонностью к нелояльности, как политической, так и отцовской, он не раз напоминал, что «находится в распоряжении и на службе у испанского народа», поскольку несет на себе «непередаваемую обязанность хранителя векового политического сокровища, каким является испанская монархия». Опасаясь, что дон Хуан может попытаться подтолкнуть к военному заговору, принц Хуан Карлос, уже вновь исполнявший обязанности главы государства на последних этапах диктатуры, совершил ошибку: вопреки официальным каналам он встретился с военными министрами, чтобы те подтвердили ему поддержку со стороны вооружнных сил. Это стало первой «бурбонадой» – выражение, использованное тогдашним главой правительства, – которая едва не стоила ему политического будущего, так как вызвала сомнения в его уважении к институциональной процедуре режима и привела к угрозе отставки Ариаса Наварро, что в итоге существенно ограничило политические возможности принца в последующие месяцы. К тому времени, впрочем, Франко уже окончательно пресек споры о наследовании, не поддавшись давлению клана из Эль-Пардо и запретив въезд в Испанию дону Хуану де Бурбону с июля 1975 года[1179].

Вся та невозмутимость, которую Франко продолжал излучать, когда занимался привычными для себя проблемами, оборачивалась неуверенностью, когда дело доходило до продвижения новых кадров, способных укрепить продолжение франкистского курса. Таким образом, при необходимости смены руководства Генерального секретариата Движения Ариас и каудильо в итоге сделали ставку на верного, но устаревшего Хосе Солиса, чей политический час давно миновал. Разочарование, испытанное Адольфо Суаресом, вице-секретарем и любимым учеником Эрреро, должно было быть огромным, хотя он тогда еще не осознавал, что этот кажущийся шаг назад позволит ему вскоре сделать двойной прыжок вперед и за счет действия, и за счет бездействия.

Таким образом, с одной стороны, в качестве своеобразной компенсации за то, что не был назначен генеральным секретарем, Суарес стал, по предложению Солиса, «координирующим председателем» UDPE. Сама по себе эта ассоциация, предложенная также Фраге, чье чрезмерное самомнение не позволило ему рассматривать ее как соответствующую своему статусу, в итоге не сыграла сколь-либо значимой роли. Тем не менее она позволила Суаресу остаться в политической обойме, установить связи с чиновничеством и провинциальными отделениями партии, обрести «определенное присутствие в медиа», особенно в ABC, и даже налаживать отношения с рядом фигур прагматичного фалангизма под покровительством королевского дворца. Все эти факторы в дальнейшем способствовали его назначению генеральным секретарем Движения в декабре 1975 года[1180]. Когда настал момент, после провала первого правительства монархии, как писали Хавьер Тусель и Хеновева Гарсия, «тезис о Суаресе как предвестнике демократии в 1975 году несостоятелен […] не стоит создавать миф, представляя Суареса задним числом как уже тогдашнего демократа», Суарес использовал весь этот накопленный опыт, чтобы воспроизвести структуру UDPE, но уже в форме политической партии с гегемонистскими амбициями – Союза демократического центра (UCD)[1181].

С другой стороны, именно Солису пришлось проглотить горькую пилюлю. Он срочно вылетел в Марокко, которое в середине октября запустило «Зеленый марш», чтобы встретиться с Хасаном II и принять навязанный ему график одностороннего вывода Испании из Сахары. Такую податливость следовало ожидать от человека без всякой дипломатической подготовки. В то же время глава МИД Педро Кортина и испанская делегация в ООН были отстранены от процесса. Этот дипломатический провал был закреплен 14 ноября так называемым Мадридским пактом, который предусматривал передачу административного контроля над территорией без проведения обещанного референдума о самоопределении. В такой ситуации неучастие в работе Совета министров можно было счесть настоящим везением так же, как и в сентябре того же года, когда все правительство было скомпрометировано ратификацией последних смертных приговоров франкистской диктатуры.

Умереть, убивая

К тому моменту франкистский режим окончательно вступил в стадию радикализации. Бурная весна 1975 года в Стране Басков, регионе, особенно сильно пострадавшем от экономического кризиса из-за его интеграции в глобальные производственные цепочки, послужила катализатором. Три всеобщие забастовки за несколько месяцев в сочетании с резким ростом террористического насилия как в самом регионе, так и в столице, подтолкнули бессильное правительство Ариаса к введению новых режимов чрезвычайного положения начиная с апреля. В этом же ключе, оправдываясь тем, что «правовое государство должно приспосабливать свою юридическую защиту к характеру атак, которым оно подвергается», и что «Испания не может быть полностью невосприимчивой к террористической чуме, охватившей мир», Совет министров 26 августа, заседая во дворце Пасо-де-Мейрас, издал декрет-закон «О предотвращении терроризма»[1182].

Согласно новому законодательству, предполагалось применение «наиболее суровых наказаний», предусмотренных как Уголовным кодексом, так и Кодексом военного правосудия, к террористическим преступлениям, совершенным против государственных служащих. Это была исключительная мера «на заказ», замыкавшая круг репрессивного законодательства, открытый еще в 1939 году Законом о политических преступлениях (LRP), настолько схожая с ним, что также применялась ретроактивно[1183]. Так, уже на следующий день после публикации в официальном вестнике BOE начался первый из четырех военных трибуналов – два из них прошли на военной базе Эль-Голоссо (Мадрид) против боевиков FRAP, в то время как в Бургосе и Барселоне судили членов ЭТА. Все они состоялись за каких-то три недели и завершились вынесением одиннадцати смертных приговоров[1184].

По мере того как приговоры предавались огласке, начала формироваться международная мобилизация, невиданная со времен 1940-х годов. Главным триггером стали неприемлемые условия проведения самих процессов, которые наблюдатель Международной комиссии юристов Кристиан Гробе назвал «жутким фарсом» за полное отсутствие процессуальных гарантий, вещественных доказательств и экспертных заключений, опору исключительно на свидетельства прокуратуры