Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

как метрополии и национальный престиж, как в случае позорного ухода из Западной Сахары. Это было неплохо для режима, который пообещал вновь гарцевать по имперским дорогам. Несомненно, если мы возьмем в качестве мерила собственное франкистское представление о национальном престиже, станет ясно, что диктатура не вернула Испании былое величие.

* * *

История диктатуры Франко – это история всех людей, которые сделали ее возможной и поддерживали на протяжении многих лет. А заодно и тех, кто в меру своих возможностей боролся против нее и против всего, за что она выступала. Даже те, кто пытался свести ее к обстоятельствам, которые выпали на их долю, являются активными участниками ее истории, поскольку благодаря своим воспоминаниям и личным переживаниям они внесли и продолжают вносить свой вклад в формирование ее общественного образа и памяти.

Весьма характерная для анонимного низшего среднего класса средних городов страны, зависимых от администрации и ожидавших социального продвижения через образование или военную карьеру, семья диктатора была наглядным отражением реалий своего времени, отмеченных разочарованием из-за потери империи, постоянства религиозности перед лицом светского влияния, технологических изменений, зарождения периферийного национализма и проблем, возникших в результате колонизации Марокко. По образу и подобию семьи Франко, другие семейные кланы представляют каждый из периодов, пережитых диктатурой, а также эволюцию испанского общества в целом.

Заключительные этапы гражданской войны и победы франкизма лучше всего представлены в истории братьев Мачадо. Переполненные отчаянием, Антонио, Хосе и их мать Ана Руис отправились в изгнание в январе 1939 года. Как известно, всего через несколько недель умерли и мать, и ее сын поэт, который уже после смерти подвергся процессу чистки и лишился своей кафедры, в то время как Хосе встретился еще с одним братом, Хоакином, и вместе им удалось добраться до Чили благодаря программе помощи испанским республиканцам, начатой Пабло Нерудой. Между тем Мануэль и Франсиско Мачадо, приверженцы националистической партии с самого начала конфликта, оставались в Испании. Узнав из иностранной прессы о смерти своих близких, Мануэль отправился на машине в Коллиур. Однако было бы ошибкой экстраполировать частную инициативу на более широкий жест примирения. Франко всегда проводил различие между победителями и побежденными. И это хорошо знал Мануэль Мачадо, который всего несколько дней спустя отметил вступление франкистской армии в Мадрид стихотворением «Сабле Каудильо», в котором воспевал возрождение «единой, великой и свободной Испании».

Зато траур Пилар и Мигеля Примо де Ривера по их братьям – Фернандо, убитому в мадридской типовой тюрьме, и Хосе Антонио, казненному в тюрьме Аликанте, мог быть чем угодно, только не частным случаем. Вездесущий в публичном пространстве основатель испанской фаланги стал олицетворением жертв республиканских и революционных репрессий, а память о нем была одним из ключей к долговечности диктатуры. Пилар и Мигель Примо де Ривера, однако, представляли собой нечто гораздо большее, чем просто брата и сестру «Отсутствующего». Отнюдь не чувствуя себя использованными или преданными режимом, который всегда был и их детищем, оба поставили свой символический капитал на службу Франко и были вознаграждены за это важными должностями в государстве и единой партии. Исходя из этих же предпосылок, остальная часть фалангизма получила возможность сформулировать единую сеть интересов, организаций и волеизъявлений, не лишенных идеологических убеждений. Прочность этой структуры, по сути, была такова, что она ненадолго пережила диктатора, в то время как ее сотрудники в конечном счете плавно перешли в государственную администрацию. Таким образом, аппарат демократического государства на долгие годы был пропитан вертикалью и авторитарными ценностями самопровозглашенного Национального движения.

Помимо официальных положений, фалангизм и фалангисты были полностью объединены с правящим классом страны. Хотя первоначальная фаланга уже имела значительный аристократический компонент в лице маркизов Хосе Антонио и Франсиско Морено Эрреры, ее единственных представителей в республиканском парламенте, различия между ее наиболее народными слоями и традиционными элитами со временем сглаживались. В особенности потому, что с помощью целой серии «частных моментов с общественной целью»[1203] фалангистские иерархи тщательно заботились о том, чтобы породнить своих отпрысков с важными именами испанского высшего общества. Семья Примо де Ривера воспользовалась диктатурой, чтобы восстановить свои отношения с монархией, когда Мигель Примо де Ривера и Уркихо вошел в ближайшее окружение принца Хуана Карлоса де Бурбона.

«Синие» никогда полностью не исчезали со сцены, хотя на заключительном этапе Второй мировой войны им пришлось отойти на задний план и на какое-то время благоразумно уступить лидерство политическому католицизму. Братья Эррера Ориа представляли собой двуединый аспект, которому следовали эти силы во времена Второй республики. Признанный одним из самых влиятельных людей в Испании первой трети века, Анхель Эррера Ориа превратил ACNP в ведущую кадровую школу консервативных правых, но его стратегию по захвату законной власти разделяли не все, не разделял ее и Франсиско Эррера Ориа, советник Editorial Católica, поддерживающий лобовую оппозицию, представленную националистическими кругами «Испанского действия». Последний помог удержать католическое движение на плаву, в то время как первый, рукоположенный в священнический сан, впал в относительную немилость, пока режиму не потребовались его добрые услуги, ученики и международные контакты ввиду тревожного хода конфликта.

Затем Анхель и его последователи разработали институциональную эволюцию, адаптированную к папской доктрине, чтобы консервативные элиты англосаксонских держав могли сохранить лицо в своих общественных мнениях. Выдвинутая ими «органическая демократия» оказалась более убедительной без присутствия единой партии, но они вовсе не делали ее исчезновение обязательным условием для сотрудничества. Да и как они могли это сделать, если третий их брат, Энрике Эррера Ориа, хвастался тем, что политически воспитал Онисимо Редондо, основателя JONS, а во время гражданской войны находился в плену вместе с другими фалангистами. По образу и подобию этого семейного клана отношения между различными селекторатами диктатуры могли быть не идеальными, но от обычной напряженности до отказа от общего дома пролегала пропасть, которую так и не удалось преодолеть. Неудивительно, что подобный личный опыт в качестве беженцев в посольствах или на передовой имели такие личности, как Альберто Мартин-Артахо, Хосе Ибаньес Мартин, Фернандо Мария Кастиэлья, Хосе Мария де Арейльса и Хоакин Руис-Хименес. Все они эффективно действовали в министерствах и на дипломатической арене, чтобы обелить режим за рубежом, в то время как Франко и Карреро Бланко не смогли выполнить свои обещания реформ внутри страны и обеспечить контроль над процессом преемственности в качестве главы государства.

И те и другие, фалангисты и пропагандисты, страдали синдромом свергнутого принца, когда на сцену вышли технократы, которые присутствовали с самого начала франкистской власти, но до конца пятидесятых годов в основном действовали за кулисами. В отличие от остальных семейных кланов, все технократы были единственными детищами младшего бога, Хосемарии Эскрива де Балагера, создателя «Опус Деи» и будущего святого католической церкви.