Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

– И членов своего комбеда записывай, – посоветовал ему представитель.

– Я не могу воевать, – сразу отозвался Николка Дугин. – У меня грыжа. Меня и на германскую войну не брали.

Записав всех членов комбеда, кроме Дугина, Ложкин обратился ко всем фронтовикам, чтобы записывались в Красную гвардию.

– Поймите, мужики, – убеждал он их. – Если не мы, то кто же защитит новую власть, нашу власть? Мятежники придут сюда и опять поставят у власти Дорохова и других богатеев. Вы этого хотите? Ищенко Федос, ты же фронтовик, давай записывайся, – обратился он к рядом стоящему крестьянину.

– Не-е, я свое отвоевал уже. Пока был на германском фронте, жена и детишки чуть с голоду не померли. Скоро землю пахать надо да хлеб сеять. Наше дело крестьянское.

– Да ты пойми, Федос, кто, кроме нас, фронтовиков, пойдет защищать нашу власть? Не молодежь же, которая и винтовку-то держать не умеет. Так что давайте, мужики. – Он снова обратился к селянам: – Кто фронтовики, подходи, записывайся!

– А винтовку дадут, или что – граблями воевать будем?

– Дадут вам оружие, всем дадут, – успокоил представитель.

– Только не здесь, а в Ивановке. Там собирается сводный отряд добровольцев.

Записалось двенадцать человек.

– Снаряжай подводу, – обратился Ложкин к Николке Дугину. – Отвезешь нас в Ивановку, а сам дуй назад. Будешь пока здесь командовать.

Пока Дугин запрягал лошадь, мужики, записавшиеся в отряд, разошлись по домам собрать вещмешки для похода. Вскоре, кто усевшись на подводу, кто пешком, двинулись в Ивановку.

На несколько дней село застыло в тревожном ожидании. Повсюду стояла гнетущая тишина, и даже собаки перестали брехать, почувствовав людское напряжение. По ночам закрывали ворота на все запоры, прислушивались.

Через неделю напряжение спало. Все двенадцать человек вернулись целыми и невредимыми. За плечами у каждого была винтовка трехлинейка, а на поясе подсумок с патронами. Возбужденно переговариваясь, мужики разошлись по домам, и началась гульба. Три дня самогон лился рекой. Обмывали победу. Николка Дугин суетился и пил больше других, как будто это он после двухдневного боя за город разгромил мятежников, бежавших за границу.

Приближение весны всегда было главным событием для крестьянина.

А она уже наступала, принося новые заботы и хлопоты. Хоть и задували еще сильные порывистые ветра, но морозы стояли не такие крепкие. Солнце днем прогревало землю по-весеннему, освобождая ее от снега и готовя к новой вспашке.

Выбранный в комитет бедноты, Николка Дугин стал ходить по селу, важно раздувая щеки, особенно после того, как он неделю оставался один из членов комитета, пока остальные воевали с мятежным атаманом. В это время он каждому встречному давал понять, что он теперь власть на селе. Люди посмеивались украдкой, но в открытую связываться с ним никто не хотел. Лишь Матвей, как-то встретив Дугина пьяным в стельку, посмеялся над тем. Николку это заело, и он, ударяя себя в грудь кулаком, пошел на Матвея со словами: «Да ты знаешь, кто я такой? Я представитель власти!»

– Да пошел ты…

Матвей, чтобы отстать от него, толкнул Дугина, и тот, не удержавшись на пьяных ногах, со всего маху упал на спину прямо в только что подтаявшую весеннюю грязь. Этого Дугин простить не мог и затаил злобу на Матвея и на весь род Макиенко.

Как-то в самый разгар весеннего сева приехал из города Погосов. Стали собирать сельчан на сход. Народ шел с неохотой, потому что раньше в это время староста никогда не собирал сход. Все в эти дни были заняты от зари до зари и было не до разговоров. Но Погосов разослал всех членов комбеда оповестить сельчан, чтобы на общем собрании обязательно был представитель от каждого двора.

Василь Петрович что-то занемог и послал на собрание Никиту как самого старшего.

– Сходи, сынку, послушай, что скажут.

Когда народ собрался, Погосов стал говорить о том, что городу нужен хлеб, и призвал крестьян сдавать излишки хлеба государству. Потом упрекнул Ложкина, что тот плохо проводит агитацию.

– Надо молодых выдвигать в комбед. У вас в селе столько молодежи.

Подозвав Никиту, чем-то приглянувшегося ему, он предложил его кандидатуру в комбед, на что тот категорически отказался.

– Почему? – удивился Погосов.

– Я пришел просто посмотреть и послушать, о чем здесь будут говорить. Некогда мне этим заниматься. Сейчас не до ваших комбедов.

Погосов удивленно посмотрел на него и повернулся к Ложкину.

– Он что, не из бедняков?

– Да как сказать, – замялся Ложкин. – Раньше были бедняками а теперь… – Он не договорил, потому что Погосов тут же перебил его, сделав свой вывод.

– Что, разбогатели на эксплуатации труда бедняков? – решительно задал он вопрос.

– Да нет, они никого не эксплуатируют. Сами работают на своих полях, но и не бедствуют, как многие из нас.

Погосов опять повернулся к Никите.

– Так что ты хотел здесь услышать?

– Не знаю. – Никита пожал плечами. – Меня батько послал. Сам он приболел что-то, не смог прийти.

– А кто твой батько? Чем занимается?

– Как кто? Крестьянин. Землю пашет, хлеб растит, зимой охотой занимается.

– С Украины приехали? – определил по говору Погосов. За лучшей жизнью? – съязвил он.

– Нет. Батьку в ссылку сослали, а мы с мамкой после приехали.

– А за что его сослали?

– Да панскую усадьбу сжег вместе с паном.

– Революционер, значит, – оживился Погосов.

– Не знаю. – Никита опять пожал плечами. – Какой революционер? Батько за маму заступился, когда ее пан обидел.

12

Лето прошло более или менее спокойно. Семиозерцы занимались своим обычным крестьянским трудом. Несколько раз приезжали агитаторы, уговаривая молодых парней идти в Красную армию, но особого желания никто не изъявлял.

У Макиенков же произошло событие, не менее важное для них, чем все перемены в обществе. У Матвея родился сын. В честь прадеда назвали Петром. Василь Петрович ходил гордый, довольный, что вот и продолжится род Макиенко. «Девки что, – говорил он, – выйдут замуж и забудут, какую фамилию они носили». Матвей бегал по дому, как заполошный, хватаясь то за одно, то за другое, успевая забежать на свою половину и глянуть блестевшими от радости глазами на сына и жену.

Василь Петрович внезапно ощутил какую-то грусть: вот уже и внуки нарождаться стали, значит, он стареет. На промысел он в последнюю зиму ходил редко. Чаще ходили Никита с Матвеем, а он оставался дома помогать женщинам по хозяйству. За сыновей, ему было спокойно – все у них хорошо. Он в их годы и мечтать о таком не мог. В сорок лет он только-только начал жить по-человечески, а они с молодых лет