Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Темнокожие жители иногда переходили черту дозволенного, как в Мендосе в 1812 году, когда около 30 рабов планировали восстание. Два главаря – Хоакин Фретес, свободный темнокожий, который умел читать, и неграмотный раб по имени Бернардо – сплотили остальных слухом о том, что революция отменила рабство, но местные власти это скрывают. Позже сообщалось, что Бернардо подстрекал темнокожих из Мендосы подражать жителям Гаити и убивать белых, чтобы обрести свободу. Власти отреагировали со всей строгостью закона. В январе 1819 года мятеж ополчения портеньо привел к беспорядкам, ночным собраниям в черных кварталах и открытым проявлениям расовой напряженности. Страх побудил белых вооружиться, и мятеж подавили военным путем. Вскоре та же напряженность вспыхнула в Сальте. В порыве гнева после смерти Гуэмеса люди стали мародерствовать с криками «Смерть cariblancos [белолицым]!» – лозунг, который не обязательно подразумевал, что его идею разделяет темнокожий, но отражал расовую неприязнь.

Революция мало что изменила в правовом статусе женщин, которые по-прежнему были исключены из политической жизни и не имели права голоса на выборах. Тем не менее женщины принимали участие в борьбе того времени. В Буэнос-Айресе салоны и общественные собрания, организованные женщинами «респектабельных» классов, например те, что возглавляла Марикита Санчес, были ключевым местом общения среди революционеров и местом для дебатов, где женщинам иногда позволяли выступать. Среди женщин низшего класса во время войны некоторые заняли видное место. В Армии Севера было несколько женщин-бойцов, в том числе Мария Ремедиос дель Валье, афроаргентинка, получившая за свои военные заслуги звание капитана. Хуана Асурдуй, которая происходила из семьи метисов, вместе с другими женщинами-воинами играла центральную роль в партизанском сопротивлении Верхнего Перу и дослужилась до звания подполковника. Макача Гуэмес также активно участвовала в походах своего брата Мартина Мигеля.

Необратимые изменения

Революция породила немедленные социальные, политические, культурные и экономические изменения. Благодаря новым идеалам и участию простого народа последовала быстрая демократизация. Низшие классы (по крайней мере, свободные мужчины) получили доступ к правам, которых у них раньше не было, например право участвовать в cabildos abiertos и во всеобщих выборах. Для сельских крестьян, которые никогда не имели никакого политического влияния и вообще не могли участвовать в политической жизни страны, это было абсолютной новинкой. Будь то голосование или выступления на улицах или в ополчениях, обычные люди получили свое место в политике и не собирались его терять.

Враждебность к испанским монархам и «начальству» в сочетании с ценностью, которую приобрели эгалитаризм и народный суверенитет, сделали республиканизм неизбежным выбором. Как и во всей Испанской Америке, республика проложила себе путь в мире, который все еще был склонен к монархии. Конечно, у нее также были свои «начальники». Но эти изменения помогли гарантировать появление нового типа лидера. Старые элиты – колониальные бюрократии – быстро заменил политический класс, который в значительной степени опирался на богатые слои, но не всегда и не повсеместно. В период, отмеченный долгой войной и всевозможными потрясениями, это новое руководство вышло из рядов тех, кто отличился своими военными навыками и способностью снискать широкую поддержку, в том числе со стороны низших классов. Это было строго политическое или военно-политическое руководство, которое время от времени противостояло богатым элитам, требуя от них средств и взносов.

Наряду со всеми этими изменениями «священная догма равенства», как ее описал Морено (или федералистское «Никто не лучше никого»), стала высокой и важной целью. Именно в эти годы установилось равенство перед законом, а вместе с ним упразднилась система каст. Конечно, дискриминация продолжалась, как продолжалось и государственное насилие по отношению к небелым. Но больше не было официальной этнической иерархии или расовой сегрегации, подкрепленной конкретными законами, вроде тех, что сохранялись в таких странах, как США, еще полтора столетия.

Язык революции в те годы проникал повсюду, создавая общий словарь, который сопровождал и придавал смысл объединяющему опыту. Свобода, равенство, независимость и федерация были некоторыми из новых ключевых слов. Как и пуэбло с новым расширенным значением, которое приближалось к его современному смыслу: политический субъект, состоящий из всех свободных мужчин. Этот субъект, однако, еще не был pueblo argentino, или «аргентинским народом». Каждый утверждал, что сражается за «родину», но в тот период, как и в колониальные времена, слово все еще относилось к месту рождения. Человек мог быть кордованцем, тукуманцем, мендосино или портеньо, но еще не «аргентинцем». В то же время это была политизированная «родина», которая выходила за рамки места рождения: она была связана с нацией, образованной теми, кто родился в Америке и боролся с роялистами. В революции было «мы».

С самого начала это революционное политическое сообщество придумало церемонии, празднества и эмблемы для укрепления своей сплоченности. С 1811 года народ с большим энтузиазмом отмечал Fiestas Mayas (майские праздники) каждое 25 мая (позже появились Fiestas Julias в ознаменование годовщины провозглашения независимости в июле). В 1812 году генерал Мануэль Бельграно, желая отличить свои войска, впервые поднял сине-белый флаг (возможно, основанный на цветах дома Бурбонов). В следующем году Ассамблея XIII года востановила эмблему, которая стала национальным гербом, с дизайном, скопированным с якобинского во Франции, и заказала «патриотический марш», который позже стал национальным гимном.

В итоге революция и война связали людей из разных миров: бедные белые, темнокожие и коренные люди вперемешку с чиновниками из «респектабельных» классов, объединенные в общей оппозиции роялистам. Несомненно, это изначальное «мы», это первое политическое сообщество, сыграет основополагающую роль в последующем появлении «аргентинского мы», несмотря на то что внутренние разногласия были очевидны уже в то время, например сильный антипортеньизм[66], который проявился в провинциях (в противовес упорному портеньизму жителей Буэнос-Айреса).

Революция также привела к значительным культурным изменениям. В 1810 году единственный в регионе печатный станок оказался в руках патриотов, которые лихорадочно его использовали. Впервые печатное слово стало широко циркулировать в Рио-де-ла-Плата, где печатных материалов в то время было больше, чем в любом другом регионе Латинской Америки. Политические лидеры, стремясь охватить низшие классы, прямо указывали, что материалы следует зачитывать вслух неграмотным, которые составляли подавляющее большинство. Простые люди участвовали в процессе печати, читали газеты или просили читать им и использовали их для обоснования своих требований или определения своих политических взглядов. Это была первая встреча печатного слова с миром устного фольклора. Она имела колоссальные последствия в будущем, но сначала породила удивительный культурный феномен в районе Рио-де-ла-Плата. Он назывался «поэзией гаучо» и был первой литературой с отчетливым местным звучанием.

Первым известным поэтом гаучо был Бартоломе Идальго[67]. Монтевидец скромного происхождения и сын портеньо, он входил в движение артигистов. В его произведениях всегда присутствовал гаучо, говорящий стихами от