Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Когда медсестра, недовольная его пристальным взглядом, сердито зыркнула на него своими большими черными глазами, он почти физически ощутил легкий удар под дых, от которого ёкнуло сердце. Это необычное ощущение, которое Алексей ранее никогда не испытывал, потом всплывало у него в его памяти всякий раз, как он ловил на себе ее взгляд. Ее огромные, заботливо смотрящие глаза и улыбающиеся губы всякий раз вселяли в него надежду на их совместное будущее. Но все это в мыслях Алексея появилось потом, много позже, а пока, поймав на себе ее сердитый взгляд он вдруг подумал: «Ничего хорошего», – и отвернулся к стенке.

Но он-то ожидал увидеть хрупкое существо с нежным овальным личиком с маленьким носиком, черными, глубокими, как колодец, глазами и тонкими губками бабочкой. Это был его идеал красоты.

Еще в детдоме вырезал он из какой-то книжки гравюру, на которой была изображена восточная красавица. Он влюбился в девицу с этой картинки и с тех пор всегда носил ее с собой. Даже подрался однажды с пацанами, которые, отобрав у него рисунок красавицы, смеялись над его причудами. Носить в кармане фотографию или портрет красотки считалось среди детдомовцев большим позором. Ведь для них и одноклассницы, и вообще все особи женского пола были просто бабами, людьми второго сорта. Соответственно так они и обращались с ними не только в детстве, но и в юности. Его побили тогда, и побили основательно. Но он боли не почувствовал, потому что впервые, как ему казалось, пострадал за любовь. Пусть за любовь к красавице с картинки, но это была первая его привязанность к самому для него загадочному и прекрасному на свете существу – женщине.

И вот та девушка, которую он, придя в себя, хотел возвести в ранг своего идеала, не оправдала доверия.

«Да, она, конечно, не идеал красоты, но если внимательно присмотреться, то ничего», – подумал Алексей и отвернулся к стене. Тут он впервые почувствовал, что поворачивается на бок и не чувствует острой боли в позвоночнике, от которой раньше терял сознание.

«Значит, починили немного. И впрямь, слова военврача о чудесах профессора, не враки, а истинная правда», – вдруг заполнила мозг радостная мысль. И от избытка чувств он прокричал срывающимся голосом:

– Я снова двигаюсь! Ура!

– Что с вами? Что случилось? – испуганно спросила медсестра, торопливо склонившись над ним.

Алексей, резко вскинув руки, пытался что-то сказать, но в горле от нахлынувшей радости стоял комок, и он, обняв перепуганную медсестру, стал страстно целовать ее, а та, с трудом высвободившись из объятий, посмотрела на него с укором.

Лицо девушки пылало таким огнем негодования, что и ему стало от этого жарко.

Видя ее пунцовое, возмущенное лицо, застывшие в удивлении глаза, он неожиданно для себя подумал:

«А все-таки она хороша, правда, только в роли рассерженной тигрицы». На тигрицу она и впрямь была бы похожа, если бы не ее огромные глаза. Они менялись каждое мгновение – то испуганные, то настороженные, потом удивленные, а сейчас смотрела с каким-то сожалением. То ли себя жалела, то ли его.

– Простите, – виновато промолвил он, – я просто не мог говорить от переполняющей меня радости, что снова могу свободно двигаться. Хоть лежа, а двигаюсь после двух с лишним месяцев неподвижности. Это такое счастье. Винюсь, с вами, как-то неладно получилось. Прощения прошу.

В последних словах его было что-то школьное, мальчишеское, типа «простите, тетенька, я больше не буду». Он это понял уже после того, как слова были сказаны. По взгляду медсестры понял, что и она эту промашку заметила. Алексей понял это по ее едва заметной усмешке, но не обиделся, а улыбнулся в ответ.

– Давайте знакомиться, – предложил он.

– А я знаю, как тебя звать, – по-свойски перешла на «ты» девушка. – Алексей, Алешенька, – ласково произнесла она.

Алексей ощутил в ее голосе грусть, словно, называя по имени, она прощалась, а так прощаться не хотелось.

– А тебя как звать?

– Александра!

– Хорошее имя, – сказал Алексей, чтобы только не молчать. О чем с ней говорить дальше, он просто не знал.

Девушка это, наверное, поняла и, торопливо собрав инструмент, пошла к двери.

– Если что надо будет, позвони. – Она указала на кнопочки, встроенные в стенку, и, осторожно прикрыв дверь, исчезла, словно в палате ее никогда и не было.

Впервые за многие дни Алексей заснул с радостной мыслью, что он рано или поздно выкарабкается из этой постели и пойдет по земле сам. Пусть с костылями, но пойдет. И, что самое главное, не будет больше от кого-то зависеть.

Раньше он частенько сгорал от стыда, когда ворчливая нянька вытаскивала из под-него «утку» или мыла в ванне, когда равнодушные ко всему медбратья переворачивали его с боку на бок, таскали с каталки на койку. Все это он переживал снова и снова, оставаясь в одиночестве. Переживал и еще больше замыкался в себе.

Ему вновь захотелось жить, радоваться каждому прожитому дню. Все это пришло совсем недавно, когда он самостоятельно смог двигаться в кровати, когда уловил на себе грустный материнский взгляд медсестры, который вызвал у него в глубине души смутное тревожное чувство, предшествующее любви. Наверное, и поэтому последнее время мысль о том, чтобы свести счеты с жизнью, его больше уже не посещала. А начало этому положил трагический эпизод, произошедший на кабульском аэродроме, под впечатлением которого он приказал себе: «Надо во чтобы то ни стало выжить, чтобы рассказать о чудовищной несправедливости, творящейся в аэропорту».

Впервые об этом он заговорил с профессором Преображенским, который в течение нескольких дней после операции навещал его, расспрашивал о состоянии здоровья так же, как когда-то это делал его ученик, капитан из Кабульского госпиталя, кладя свою холодную ладонь на его разгоряченный лоб. Он тоже старался ему внушить, что все самое тяжелое позади.

Однажды профессор пришел без обычной свиты, сел на краешек кровати и, улыбнувшись своей живой, чуть стеснительной интеллигентной улыбкой, просто сказал:

– Здравствуй, Алеша. Как ты себя чувствуешь?

– Да хорошо, елки-моталки. – Алексей засмеялся. Первый раз рассмеялся. Осторожно, смехом, похожим на стон, больше глазами, но рассмеялся.

Он вдруг вспомнил, что точно так же ответил капитану-медику, ученику профессора. И тут же на его лицо набежала тень.

«Что там теперь с капитаном? – мелькнула тревожная мысль. – Ведь дал себе слово сразу же по прибытии в Союз забить во все колокола о несправедливости, о преступлениях, творящихся в аэропорту».

– То-то-товарищ полковник, – заикаясь