Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

«Это же садизм – срывать бинты насухую, – думал Алексей, но, скрипя зубами, терпел, – не заставишь меня скулить, – зло думал он, глядя на подполковника. Раны словно огнем горели. Было больно, очень больно, а главное, обидно, что ему преподали урок послушания, и он не в состоянии был как-то этому противостоять. Ибо начальник отделения госпиталя, куда попал Алексей, был в своих апартаментах и бог, и царь.

Когда Алексея, перевязав вновь, отвезли в палату, кровать у умывальника уже пустовала. В палате стояла сонная тишина. Алексей не захотел тревожить своих новых товарищей. Он зарылся под одеяло, положил голову под подушку и только тогда немного поскулил, поплакался втихую. Его больше всего терзало и угнетало бессилие. Он хотел заснуть. Но какой тут сон? Все тело раздирала острая неотступная боль.

После этого Алексей старался не встревать в разговоры подполковника, замкнулся, спрятался в свою раковину.

Однажды в палату на пустующую койку положили нового раненого. Его привези на каталке, когда все в палате спали. Проснувшись и увидев пополнение, Алексей, подложив под спину подушки, немного приподнялся, чтобы внимательней рассмотреть новичка.

Крупная курчавая голова раненого мирно покоилась на подушке. Он дышал размеренно, с шумом выдыхая воздух меж толстых губ. Круглое, полное его лицо казалось спокойным, если бы не редкие судороги, то и дело сводящие скулы и углубляющие морщины возле глаз и рта. Было видно, что ему очень больно. Раздался глухой стон, переходящий в крик. В палату вошла медсестра, подошла к кровати новичка и сделала ему обезболивающий укол. Раненый сразу же затих.

Алексей заметил, что медсестра торопилась сделать укол побыстрее, поглядывая все время на дверь. Она торопилась так, что оставила пустую ампулу из-под обезболивающего на столе.

«Не дай бог, Кузя увидит», – подумал Алексей.

«Кузей» с подачи Алексея они прозвали начальника отделения подполковника Кузьмина.

– Ребята! – подал он голос.

– Что тебе? – откликнулся Олег Бурыкин, его ближайший сосед.

– Медсестра пустую ампулу на столе оставила, выбросить ее надо с глаз долой.

Застонала кровать под Олегом. Он был ранен в обе ноги и передвигаться на ногах так же, как и Алексей, не мог. Поэтому сдвинул туловище на край кровати и, вытянув руку, хотел дотянуться до стола. Дрожащие от напряжения пальцы чуть-чуть не дотянулись до ножки стола. Тогда Олег, схватившись за спинку кровати, подал тело поближе к столу, схватил его рукой за край и потянул к себе.

Все эти движения стоили раненому огромных усилий. Лицо покраснело от напряжения, на лбу выступили капельки пота.

Он еще раз поднатужился и придвинул столик к себе поближе. Схватил ампулу и, резко оттолкнувшись от стола, плюхнулся в кровать. Потом долго лежал не шелохнувшись, приходя в себя.

За всеми этими потугами с напряженным интересом наблюдали три пары бодрствующих глаз.

Алексей, Виктор Меньшиков, который был закован в гипс, как в панцирь, и шевелил только головой, и Слава Говорухин, он перед самым увольнением в запас поймал мину. Осколками оторвало по колено правую ногу, левая была напичкана осколками. Ребята ничем не могли помочь Олегу и поэтому помогали своими участливыми взглядами. Операцию эту они провернули вовремя, потому что минут через пятнадцать в палату зашел «Кузя». На ходу уже за что-то ругал медсестру, та оправдывалась, то и дело краснея, словно нашалившая девочка.

– Как он? – спросил подполковник, указывая на новичка.

– Спит!

– Проснется, обезболивающее не вводить. Только в крайнем случае, если будет невтерпеж, – предупредил Кузьмин медсестру.

– Хорошо, товарищ подполковник!

– Но это же издевательства над ранеными, – возмутился Алексей, когда дверь за начальником отделения и медсестрой закрылась, – неужели на «Кузю» управы нет?

– Была тут однажды комиссия по нашему письму, но ничего не изменилось, все осталось по-прежнему, – удрученно сказал Слава Говорухин.

– Да после этого нашего письма «Кузя» словно взбесился, стал еще прижимистее.

– Вот мне раньше после чистки кости, – снова вступил в разговор Слава Говорухин, – четыре раза в сутки вводили обезболивающее, а сейчас только два. Если бы не медсестра, Валентина Андреевна, не знаю, как бы после операций жил.

– Но нельзя же молчать. Надо что-то делать. Ну, наконец, сообщить об этом начальнику госпиталя или профессору Преображенскому, – не успокаивался Алексей.

– Да ничего они не сделают, только еще хуже будет, – заключил Олег и, повернувшись к стене, засопел.

Алексей снова взглянул в окно. Вечерело. Большая часть окон находящегося напротив белокаменного, явно административного, здания уже зияла чернотой, трудовой день там давно закончился.

Только на шестом этаже окна еще ярко светились. Алексей пригляделся и сквозь колышущиеся на ветру занавески разглядел человека, который сидел за огромным столом, среди огромной комнаты и что-то писал, а может, о чем-то думал. Вполне возможно, что все это Алексею только казалось, сработало богатое воображение. Он смотрел на светящиеся в темноте окна и мысленно обращался к хозяину огромного кабинета, которого государственные заботы заставляли работать и ночью:

«Вот ты власть. Большая власть. Неограниченная власть. О чем ты сейчас думаешь? Может быть, о процветании республики или государства в целом? Может быть, ты сейчас как раз разрабатываешь программу, которая будет способствовать тому, что все люди, которые доверили тебе власть, были сыты, одеты, имели работу и крышу над головой, могли отдыхать, любить, рожать детей, которых со временем можно будет отправлять на войну, чтобы потом калеками они существовали в сотне шагов от тебя – забытые и бесправные? Да ты думаешь о миллионах, и тебе некогда позаботиться о сотнях, тысячах искалеченных войной, да ты, наверное, об этом и не знаешь. Смотришь сейчас сквозь парковую рощицу на госпиталь и думаешь, глядя в его светлые окна: как все-таки хорошо живется людям за этими большими и светлыми окнами. Потому что по-другому у нас жить не принято. Плохо живут только на Западе. Возможно, что ты даже не знаешь, что это госпиталь, что раненым и больным живется здесь не очень хорошо. Во всяком случае, не так, как повествуют об этом фильмы, пишут газеты. Конечно, ты об этом не знаешь, да и знать не хочешь. Ведь в твоих рапортах все прекрасно, а раз по бумажкам все хорошо, то и в жизни не может быть по-другому.

Избитая фраза «экономика должна быть экономной», оказывается, относится не только к мирной жизни, но и к войне. Там особое раздолье для «экономистов», потому что тылы экономят на всем: на продовольствии, ссылаясь на непогоду, на оружии и боеприпасах, потому что они