Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

Заметив волнение раненого, профессор хотел успокоить его, приговаривая:

– Ну что вы, молодой человек. Все ведь хорошо. А вы молодцом, молодцом, не волнуйтесь только. – Профессор положил ему на лоб свою всеохлаждающую длань, пристально взглянул в глаза, и мысли Алексея сразу потекли размеренно и спокойно.

– Я уже передавал перед операцией вам привет от ученика вашего, капитана Крючкова.

– Да, помню, конечно, помню.

– Я думаю, что он сейчас в опасности… – Алексей неторопливо, то и дело прерываемый взволнованными вопросами профессора, рассказал все, что запомнил, о происшествии в Кабульском аэропорту.

Профессор Преображенский долго молчал.

– Этого не может быть. Этого не может быть, – запротестовал вдруг он, обращаясь неизвестно к кому, потому что взгляд его блуждал где-то далеко-далеко, за окнами госпиталя, – а это не плод вашего больного воображения, батенька? – вдруг обратился он к Алексею.

– Верил бы в Бога, перекрестился бы, товарищ полковник, – искренне промолвил Алексей.

– Но это же бесчеловечно! – вскричал профессор.

– Ты отдохни, поспи, – после небольшой паузы неожиданно мягко, спокойно, словно ничего и не произошло, сказал Преображенский. На его вопросительный взгляд, ответил:

– Я непременно займусь этим делом. – И он, натыкаясь на столики и шкафчики, словно слепой, вышел из палаты.

Проводив его взглядом до дверей, Алексей вдруг осознал, что тот уже довольно пожилой человек, почти старик. Раньше этого он почему-то не замечал. Седые волосы, опущенные плечи, шаркающая походка – таким вышел от него профессор. Таким Алексей запомнил его надолго.

На другой день к Алексею пришел первый посетитель. Военный следователь. Молодой, среднего роста, прилизанный старший лейтенант. Он сначала выслушал сбивчивый рассказ, потом попросил обо всем написать. Видя, что Алексей еще с трудом выводит каракули чуть ли не в пол-листа, отобрал ручку и записал все сам, заставив повторить все снова.

После того как Алексей прочитал свои показания, записанные ровным округлым почерком следователя, и расписался в конце листа, старший лейтенант, не прощаясь, исчез и больше никогда не появлялся, словно его и не существовало.

Единственно, что успокаивало Алексея в этом деле, это участие профессора. После памятного разговора они встречались довольно редко, да и то так, между делом, на людях. Полковник ничего не говорил ни о своих успехах, ни о своих неудачах, а Алексей считал нескромным задавать свои вопросы. Если надо будет, сам скажет. Он верил, что профессор поможет своему ученику, и считал свою миссию законченной.

Размышляя о былом, Алексей, то и дело представлял в своем воображении Сашеньку.

«Хорошая все-таки она девушка. Правда, лицом в идеал женской красоты не вышла, но это не самое главное, важно, что человек она хороший. Саша, Сашенька, какое все-таки благозвучное имя. Бывает зачастую, человек собой имя украшает, а тут имя украшает человека».

– Сашенька, – повторил про себя, и в груди у него сладостно сжималось сердце, – Александра, – прошептал он, чувствуя, как начинает кружиться голова, предвещая беспамятство или сон.

– Саша, Сашенька!

Снилось ему, что он летит к ней куда-то за тридевять земель в тридесятое царство, чтобы освободить из лап какого-то там то ли Кощея Бессмертного, то ли Змея Горыныча. Он так спешил, что не рассчитал скорость и врезался в скалу. В голове загудело так же, как после взрыва на афганской высотке.

– Алеша, милый, что с тобой, что с тобой? – услышал вдруг голос сказочной царевны Александры, проваливаясь в бездонное небытие.

«Успел долететь. Она спасена. Мы будем счастливы», – промелькнули последние мысли. Дальше он ничего не помнил.

Просыпался тяжело. В голове еще перестукивались серебряные молоточки, но не так сильно. Мысль работала четко, фиксируя изменения, происшедшие в палате.

Когда засыпал, никого не было. Сейчас же появились врач, две медсестры, сиделка. У всех в глазах тревога. Все почему-то перешептывались.

– Что случилось? – тихо спросил он.

– Ничего, ничего, – сказал доктор и, положив свою прохладную ладонь ему на лоб, заговорил о чем-то отвлеченном.

– Успокойся. Все у нас хорошо, прекрасно. Ты устал. Ты очень хочешь спать. Веки у тебя тяжелеют, становятся свинцовыми. Спи.

Алексей заснул, но теперь уже без всяких сновидений.

Проснулся далеко за полночь. При свете ночника увидел сидевшую подле кровати Сашу.

Он нисколько этому не удивился. Словно она и должна была вот так, оставив остальных больных, сидеть с ним рядом.

Он повернулся на бок. Она сразу же встрепенулась, словно он поймал ее на чем-то недозволенном.

– Проснулся?

– Да. Что со мной днем случилось? – нетерпеливо начал он.

– Да ничего особенного, – хотела как можно спокойнее сказать она, но не сдержалась:

– Это я виновата. Это я виновата. Не надо было оставлять тебя одного.

– Да скажете вы наконец-то, что все же случилось? – волнуясь, спросил Алексей.

– Тебя нельзя волновать, ни в коем случае не надо, – убедительно промолвила медсестра, – когда я зашла в палату, ты лежал на животе и махал из стороны в сторону руками, а головой бился о край кровати. Хрипел. Порывался встать. Я перепугалась, кинулась за врачом. Тебе сделали укол, и только тогда ты затих. Вот и все.

– А чем это доктор объясняет?

– Что такое бывает после тяжелой контузии, – начала Александра и тут же замялась.

– Ну что еще? Договаривай!

– Он сказал еще, что у тебя могут быть и более сильные и продолжительные приступы. Но это необязательно, я знаю, нам в училище говорили… – старалась она его успокоить.

Сашенька положила на лоб свою тонкую, холодную, как лед, ручонку и начала говорить те же слова, что говорил и врач, стараясь его усыпить. И столько в ее действиях и словах было надежды и стремления ему помочь, что Алексей внешне спокойно встретил весть о том, что его рано или поздно ожидают припадки, смежил глаза и притворился, что заснул. Хотя в душе у него вновь бушевал ураган мрачных мыслей и тревожных предчувствий.

Утром он еще поверил, что сможет ходить, как нормальный человек, был этому безмерно рад, и вот на тебе, новый удар, который нелегко до конца осмыслить. Он, человек вполне нормальный, по прихоти какого-то безумного импульса будет терять над собой контроль там, где страшное последствие контузии его настигнет – на улице, дома, в автобусе, на работе. Это трудно, очень трудно осознать и хуже того – невозможно вылечить.

«Спокойствие, только спокойствие, никаких эмоций, и ты будешь жить, возможно, хорошо будешь жить, – уговаривал он себя, – но это значит не жить вообще. Не любить никого, не волноваться от первого чувства, поцелуя. Разве это жизнь? Это существование, – возмутился