Три судьбы - Виктор Иванович Носатов

11

Шло время. За окном уже вовсю распустились листья. Солнце начало пригревать так, что в палате становилось душно, особенно в полдень. Ребята маялись, как могли пережидали это жаркое время дня.

Алексей лежал в госпитале с осени и потому слышал о летних мытарствах раненых только от соседей по палате. Без кондиционера было невыносимо душно, особенно ночью. Никакие сквозняки, которые устраивались постоянно, не в состоянии были охладить раскаленные за день стены. Все просьбы раненых о том, чтобы выделили хотя бы вентилятор на палату, оставались гласом вопиющего в пустыне.

Вскоре Алексей уже мог садиться и даже свешивать ноги с кровати. Ребята с завистью наблюдали за его неуверенными попытками стать на ноги.

Чувствуя пальцами ног пол, он поочередно опирался то на одну, то на другую ногу, не вставая с постели. Опирался до тех пор, пока от боли перед глазами не появлялись красные круги. Только после этого валился в постель и долго отдыхал, словно после средневековой пытки «испанским сапогом». Ноги горели огнем, к ним невозможно было прикоснуться. Боль жгла изнутри, от кости. Словно тысячей иголок колола в напрягшиеся мышцы, вызывая новые страдания в дополнение к резким болям в бедре.

Лечащий врач, посоветовавший Алексею понемногу давать ногам нагрузку, с удовлетворением наблюдал за его занятием, подбадривал как мог.

Однажды он принес костыли и, сунув ему в руки, сказал:

– Попробуй!

Алексей ошарашенно переводил взгляд с костылей на врача. После стольких месяцев лежания трудно было поверить, что вот он сейчас встанет и пойдет. Хоть на костылях, а пойдет. Все это было для Алексея чем-то немыслимым, просто невообразимым и очень страшило. А вдруг ничего не получится?

И больше всего Алексею не хотелось подорвать надежду ребят, которые уже уверились, что он своего добьется, и если не через день-два, то через неделю, но пойдет.

Алексей сел на край кровати. Надел на ноги тапочки и, опершись о костыли, встал сначала на уже окрепшую правую ногу, потом на левую. Боль обожгла сначала бедро, потом ногу. Все закружилось перед глазами. Он начал падать в сторону кровати, но его вовремя подхватил врач. Помог сесть на кровать. Алексей пришел в себя и в следующее мгновение, закусив до крови губу, начал вставать. На этот раз удержался и, опираясь на костыли, сделал несколько шагов. В голове стукали серебряные молоточки о серебряные наковаленки, перед глазами стояли, роились красные всполохи, от боли, казалось, сердце рвется, но в душе уже прочно угнездилось победное торжество, которое пьянило Алексея сильнее самого крепкого вина. Он шел без чьей-либо помощи и скоро сможет пройти до двери палаты, сможет выйти и в коридор, дай только время.

Алексей впервые за долгие госпитальные месяцы почувствовал себя уже не беспомощным обрубком, а ЧЕЛОВЕКОМ.

12

Когда Саша узнала, что Алексей сделал несколько шагов по комнате на костылях без чьей-либо помощи, она несказанно обрадовалась и ненароком так прошептала на ухо:

– А какой у нас в госпитале парк чудесный! Все там сейчас цветет и благоухает. Я знаю там такие уголочки, где мы можем хоть ненадолго остаться одни.

Алексей посмотрел на нее подозрительно.

«Чего это она про парк заговорила, – подумал он. – Издевается, что ли? Знает ведь, какого труда стоили мне эти несколько шагов по комнате».

Он только подумал так, но ничего говорить не стал, потому что в раздражении мог ляпнуть глупость. Последнее время замечал это за собой.

– Нервы лечить надо, – сказал сурово врач, когда Алексей однажды послал его подальше только за то, что тот сыронизировал в отношении личных достоинств Сашеньки. Алексей отвернулся к стене.

Почувствовал, как на плечо легла женская рука.

– Ты не хочешь со мной разговаривать? – услышал ее приглушенный бархатный голосок. – Я тебя чем-то обидела? – В голосе Сашеньки зазвучали слезы.

Заскрипела кровать Олега.

Она отдернула руку от его плеча. Алексей спиной чувствовал ее растерянный, вопросительный взгляд. Он лег на спину, повернул к ней голову и сухо сказал:

– Я хочу спать.

– Ну, я пойду, – каким-то незнакомым, виноватым и в то же время заискивающим голосом сказала Александра.

– Иди, иди, – так же сухо, но теперь уже нетерпеливо произнес Алексей, чтобы снова остаться один на один со своими мыслями.

Она медленно повернулась и нехотя пошла к дверям.

Алексею казалось, шепни он сейчас: «Сашенька», – и она тотчас услышит и через мгновение будет рядом.

Но он не прошептал этого заветного слова и потом долго жалел об этом. В душе был недоволен хоть и небольшим, но первым разрывом с Сашенькой, хотя уверял себя, что чисто по-мужски прав, нечего бабам прощать даже самые мелкие обиды, пусть помучаются. С этими мыслями он и заснул.

Снились кошмары. Ночь в горах. Сверху давящие своды чернильно-черного неба со сверлящими, жгущими искорками звезд. Вокруг одинокая безысходная пустота. Он один на холме. А снизу на него движутся тени. С каждой минутой становятся все больше и отчетливей. Это «духи». Он понимает, что они идут его убить. Он, не целясь, лупит по ним из автомата, видит, как свинцовые трассы пронзают тени насквозь. Но «духи» идут как ни в чем не бывало, на мертвенно-бледном лице здорового молодого афганца, вырвавшегося вперед, кровожадная улыбка. Он вскидывает свою винтовку, целится ему прямо в сердце.

– Не надо, не надо, – кричит он, – я хочу жить! Бросив автомат, он пытается спрятаться, убежать, но ноги не слушаются, словно вросли в землю.

Он чувствует, что еще мгновение и будет убит, истоптан толпой призраков, которых не остановят никакие пули.

Он напрягается и прыгает с обрывистого склона холма подальше от призраков и проваливается в какую-то бездну, на губах застыл вопль:

– А-а-а-а!

Вспугнутый криком кошмар исчез. Алексей вдруг почувствовал, что он на руках у матери.

Мать свою он не помнил, так же, как и отца. Кто-то из родителей просто подкинул его в детдом, когда не было ему и года. А тут почувствовал, что его баюкают, как маленького ребеночка, на руках. Что руки эти добрые, ласковые. Он слышал знакомый до боли голос, но не мог вспомнить, чей.

– Родненький мой, миленький мой, я здесь, я с тобой!

– Мама, мамочка, – прошептал Алексей, просыпаясь, открыл глаза и в свете ночника увидел склонившуюся над ним Сашеньку.

Ее широко поставленные крупные, как сливы, глаза выражали испуг. Она теребила его за плечо, то и дело повторяя:

– Миленький мой, родненький мой, я здесь, я с тобой.

– Сашенька, – сказал он ласково, взял ее руку и, прикоснувшись к ладони губами, долго целовал. Они помирились, и Алексей