Горячие сердца - Петр Григорьевич Куракин

обсуждали новости, делились заботами, сомнениями. Особенно волновал солдат вопрос о земле. Споры о земле возникали еще чаще, чем среди вологодских запасников, и велись так же ожесточенно, как и споры о войне.

Артем со своим дружком вечерами бродили по казарме, переходили от одной группы к другой, прислушиваясь к спорам. Солдаты приветливо встречали «сирот». Чего только не наслушались двое приятелей во время солдатских бесед! Сколько узнали разных страшных фронтовых историй! Говорили солдаты и о предательстве царицы — немки Александры Федоровны, и о хитром «старце» Распутине, который сумел к ней втереться в доверие. Но больше разговор шел о деревенских делах и все о той же земле. В том, что землю будут отбирать, никто не сомневался. Но вот, к примеру, как будет с помещиками — всю ли землицу у них отберут, или часть? Придется ли платить за нее, или так дадут? И как быть, если лучшие куски оттягают себе мироеды и бедняку достанется кукиш. Земля — она ведь тоже разная, как и люди...

Как-то раз Артем отпросился у дежурного офицера в город «для устройства личных дел». Больше всего ему хотелось навестить Щербатова — узнать, есть ли новости об отце, поговорить о событиях, происходящих в городе и стране.

Он застал Щербатова за работой — мастер сидел за столом и что-то быстро писал. Приход Артема его обрадовал, но не заставил оторваться от дела.

— Подожди немного, — сказал он, улыбнувшись парню, — пишу заметку в газету о наших делах. Все с меньшевиками и эсерами приходится воевать, черт бы их взял, недоносков...

Закончив писать, Щербатов подошел к своему гостю и крепко обнял его:

— Ну, рассказывай, рядовой Клевцов.

Разговор их в этот вечер был недолог. Щербатов внимательно слушал Артемку и одновременно переодевался, собираясь куда-то уходить. На вопрос парня об отце Иван Васильевич ответил:

— Скоро вернется твой отец. Все вернутся... Сам видишь, что кругом творится.

Прощаясь с молодым Клевцовым, Щербатов обхватил его за плечи и сказал:

— Извини меня, что не мог с тобой посидеть, чайку попить. Некогда. У меня к тебе есть просьба. Подожди минуту...

Щербатов вышел из комнаты и скоро вернулся с каким-то свертком в руке.

— Вот, получай, Артемка, пачку листовок. Это для солдат, о войне и земле. Сумеешь распространить?

Артем слегка опешил. Сумеет ли он распространить листовки? Конечно сумеет, что за вопрос! Он знал, что за чтение запрещенной литературы в полку строго наказывают, а виновных в распространении арестовывали и куда-то отправляли. Но это его не пугало. Пусть сначала попробуют его найти!

Видя, с какой радостной готовностью откликнулся Артем на его предложение, Щербатов сказал:

— Значит, сумеешь... Только будь осторожен! Семь раз отмерь, один раз отрежь!

* * *

В коридоре послышались крики: «Выходить строиться во дворе!»

Кто-то, громко выругавшись, сказал:

— Опять «левой-правой»!

Солдаты нехотя наматывали на ноги еще сырые портянки и надевали не успевшие просохнуть у печки шинели, от которых шел пар: вчера офицеры вдосталь заставили поползать на учениях. Какой-то бородач, вздохнув: «Эх, служба царская», легонько подтолкнул к дверям Артема.

Через несколько минут полк стоял во дворе на утоптанном снегу. После жарко натопленной казармы попав на холод, люди дрожали. Офицеры, придерживая шашки, озабоченно бегали перед строем.

Артем и Сенька оказались далеко друг от друга. Первый был выше многих солдат в роте, а второй очутился на левом фланге. Сейчас они не могли даже переглянуться и перекинуться парой слов.

Перед строем появился пожилой полковник в длинной кавалерийской шинели, которая скрадывала его полноту. Сосед Артема удовлетворенно буркнул:

— На ученья не погонят, слава те господи! Речь, верно, будет держать...

Командир полка, взмахнув затянутой в лайковую перчатку рукой, крикнул:

— Солдаты!

Ему, очевидно, показалось, что крикнул недостаточно громко, и он повторил:

— Солдаты!.. Вы являетесь испытанными защитниками отечества и крепкой опорой трона. Сейчас немецкие лазутчики и жиды хотят посеять среди вас смуту, но вы, пролившие кровь за святую Русь...

Хотя полковник и говорил, приспосабливаясь к солдатскому языку, стремясь быть совсем простым и понятным, но солдаты слушали его невнимательно. Слова были надоевшие, давно уже потерявшие для них всякое значение. Да и понимали их офицер и рядовые по-разному. Полковник говорил «царь-батюшка» и как-то весь подтягивался, демонстрируя свою верноподданность, а солдаты только усмехались, — они уже знали цену этому слову.

Командир полка стал говорить об усилении борьбы с поднявшими голову внутренними врагами, и в это время из строя донесся голос:

— Знаем! Ты скажи, скоро ли войне конец будет?

Офицер или не расслышал этих слов, или сделал вид, что они до него не дошли. Его звонкий, раскатистый баритон по-прежнему разносился по казарменному двору:

— ...Но вы были и останетесь надежной опорой нашего государя, который с божьей помощью приведет нас к победе. Завтра нашему полку высочайше повелено выступить против забастовщиков и всеми мерами подавить бунт. Крамольники рабочие, подбиваемые зловредными агентами, хотят продать Россию немцам, погубить страну анархией. Этого нельзя допустить! Может быть, придется применить оружие... Опора трона...

И снова кто-то крикнул:

— Дозвольте сказать, ваше благородие!

Полковник, оборвав речь, угрожающе крикнул:

— Ну, что там еще?

Все ясно услышали слова:

— А мы, ваше высокоблагородие, не «опора»... Не желаем больше подпирать то, что сгнило!

Забегали офицеры, выискивая в рядах того, кто кричал. Солдаты угрюмо молчали. Полковник нервно хлопал перчаткой по руке, с нетерпением ожидая, когда дерзкий крикун будет обнаружен. Офицеры сделали попытку проникнуть в задние ряды, но солдаты теснее прижались друг к другу плечами.

Прапорщик Кошкарев остановился перед Артемом и взвизгнул:

— Прочь с дороги!

Артем, стоя навытяжку и глядя куда-то поверх своего командира, не шевельнулся. Ему было страшно и вместе с тем весело. Офицер неожиданно взмахнул рукой, и Артем почувствовал короткий, обжигающий удар по щеке.

На миг все поплыло перед глазами... Он даже не заметил, что теперь внимание всего полка приковано к нему. Промелькнули в голове слова, сказанные ему когда-то унтером Дубцом: «Не давай себя в обиду... Тебя бьют — и ты бей». Прапорщик был ниже его почти на полголовы и, не будь на его плечах золотых погон, мог бы сойти за подростка. Оправившись, чуть отступив назад, Артем изо всей силы ударил в холеное желчное лицо командира роты:

— На́, получай сдачу, гадина!..

Чьи-то руки оттащили его в задние ряды... Из-за спин, загородивших его, он не видел, как прапорщик упал, зажимая рукой разбитое в кровь лицо, как всполошились и