Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд

внутренних районах. Вплоть до начала XIX века большинство европейцев обращались к античным римским источникам, чтобы получить хотя бы отрывочную информацию о внутренних областях материка. Африканская ассоциация намеревалась исправить эту ситуацию – во имя науки, торговли и, что самое важное, аболиционизма, то есть отмены рабства.

Многие члены Африканской ассоциации состояли также и в становившихся все более активными лондонских аболиционистских обществах – и это не случайно. Самые видные участники ассоциации считали исследования дополнительным инструментом в борьбе с рабством. Британский аболиционизм – в основном движение морального воздействия. Аболиционисты надеялись убедить общественность в том, что рабство и работорговля – это зло; они хотели организовать общественное давление на парламент и изменить законы. Чтобы проиллюстрировать жестокость рабства, люди, пережившие его на собственном опыте, публиковали душераздирающие истории. Корабельные врачи рассказывали об ужасах «Среднего пути»[39], а активисты разъезжали по стране, демонстрируя кнуты, цепи и другие орудия наказаний.

Информация из первых рук, полученная от исследователей африканских цивилизаций, – это оружие в антирабовладельческой кампании. Невежество в отношении африканского общества позволяло сторонникам рабства изображать африканцев как бессердечных неразумных дикарей, прирожденных рабов, которым лучше живется в неволе; в результате широкие массы белого населения обманывали себя, считая, что порабощение африканцев является благом. Африканская ассоциация понимала, что единственный способ разрушить эти пагубные стереотипы – отправиться вглубь континента и собрать свидетельства того, как африканцы живут без рабства: признать их полноценными людьми.

К тому моменту, когда Мунго Парк в 1794 году предложил свои услуги Африканской ассоциации, попытки этой организации нанести на карту реку Нигер и отыскать Тимбукту, затерянный город правителя Мансы Мусы, привели к гибели двух человек, а от одной экспедиции отказались еще до ее начала – что лишь укрепило европейские представления об Африке как об опасной непознаваемой земле насилия. Когда в июне 1795 года Парк начал свой подъем по реке Гамбия, многие решили, что больше его никто не увидит. Поэтому возвращение путешественника через два года было встречено с изумлением. Он в одночасье стал знаменитым, а книгу о его приключениях – «Путешествия во внутренние области Африки» – ждал мгновенный успех. Когда в 1806 году шотландец умер при загадочных обстоятельствах во время второй экспедиции к Нигеру, он превратился в легенду африканских исследований.

Мунго Парк был воплощением бесшабашного героического образа исследователя, покорившего воображение целых поколений, – олицетворение человека, бросившего вызов неимоверным опасностям и отправившегося в неизведанные земли в поисках чистого знания. Как и у всех исследователей, истинные мотивы Парка оказались куда более запутанными (среди них, безусловно, были слава и богатство), но он помог создать устойчивый архетип. Конечно, его рассказ о плене и побеге, страданиях и опасностях возбудил общественный интерес, однако добытые им сведения сделали нечто большее – открыли читателям ранее неизвестные миры. И в ходе этого процесса он помог своим читателям переосмыслить Африку и африканцев.

В рассказе Парка Африка – это не просто фон для бесстрашных подвигов, равно как африканцы – не шаблонные персонажи или реквизит. Подобно тому как Дин Мухаммед показал индийцев живыми людьми, достойными уважения, Парк представил африканцев не стереотипными, а полноценными людьми. Шотландец выдвинулся от устья реки Гамбия в Сенегал; с ним отправились местный житель Джонсон, который когда-то был рабом на Ямайке, поэтому помимо коренных языков говорил и на английском, и Тами, кузнец, возвращавшийся домой вглубь материка. Через несколько недель Парк и его товарищи оказались на грани голодной смерти. Провизия подошла к концу. Товары, которые они везли с собой для обмена на еду и для использования в пути, почти закончились. Небольшое количество денег, которые были у них при себе, конфисковал один из местных правителей – под видом налога с путешественников, пересекающих его владения. Положение оказалось столь отчаянным, что им пришлось жевать солому, чтобы «перебивать голод в течение дня».

В один из вечеров мимо них, неся на голове корзину, проходила женщина. Она заметила удрученных путешественников и догадалась об их бедственном положении. Как записал Парк, «она спросила меня, обедал ли я». Услышав рассказ о наших злоключениях, «эта старая женщина с искренним добросердечием тут же сняла корзину с головы… [и] подала мне несколько горстей [арахиса] и ушла, прежде чем я успел ее поблагодарить». Парк был потрясен. Женщина не усомнилась ни в его истории, ни в его характере. Она просто «прислушалась к голосу своего сердца» и помогла незнакомцу без малейшего колебания. Парк рассудил, что ей, как и большинству людей, знаком голод. Опыт «ее собственных страданий пробудил в ней сочувствие к страданиям других». Парк никогда не забудет этот урок эмпатии, живое воплощение мощного аболиционистского лозунга о всеобщем человеческом братстве: «Разве я не человек и не брат?». Опыт Парка в Африке свелся к простому, но мощному посланию: «Какие бы различия ни существовали между негром и европейцем в форме носа и цвете кожи, они не идут ни в какое сравнение с подлинным состраданием и характерным чувством нашей общей природы».

Он даже перевернул с ног на голову избитый мотив каннибализма. Со времен книги о выдуманных приключениях Джона Мандевиля[40] и до эпохи Колумба и Магеллана европейские исследователи использовали слухи о каннибализме, чтобы провести черту между европейской «цивилизацией» и неевропейским «варварством». Навешивание ярлыков на индейцев, африканцев и полинезийцев – удобный способ отказать им в человечности и оправдывать их завоевание. Рассказ Парка наглядно показал, кто истинные варвары. Неутолимую жажду человеческой плоти испытывали как раз европейские работорговцы. «Они все были очень любознательны, но поначалу смотрели на меня с ужасом и неоднократно спрашивали, не являются ли мои соотечественники людоедами», – писал Парк о встрече с народом мандинка в Мали. Подобный взгляд заставлял европейцев переосмысливать свою собственную историю.

В 1853 году Дэвид Дорр стоял посреди перешептывающихся песчаных вихрей, погрузившись в свои мысли и не замечая ничего вокруг. Он не обращал внимания ни на жару, ни на ветер, ни на погонщиков верблюдов, перевозивших туристов из Каира в Гизу. Его взгляд устремился в точку на высоте примерно 470 футов[41] – туда, где неба касалась вершина пирамиды Хеопса. Этого момента он ждал всю жизнь. Прежде чем добраться до пирамид, он путешествовал три года и преодолел тысячи миль. Он пересекал океаны и поднимался на горы, пробирался через кишащие людьми города и преодолевал пустыни, чтобы своими глазами увидеть легендарные сооружения Джосера и Хафры, Рамсеса и Хеопса. Он писал, что «преисполнился благоговения» перед необъятностью пирамид, но еще больше восхищался тем, что они олицетворяли. Дорр считал, что пирамиды – это подтверждение его собственной человеческой сущности, запечатленное в камне. Он отправился в паломничество в поисках своих корней и своих предков, в поисках доказательств, что африканцы – люди, подобные ему, – занимали место в пантеоне «великих