Первопроходцы: Новая история географических открытий - Мэттью Локвуд

цивилизаций», что он и его народ равны тем людям, которые вели свои родословные от Греции и Рима, тем людям, которые заявляют право владеть ими. Когда он стоял в тени Великой пирамиды, доказательства казались ему неопровержимыми.

Поиски Дорра начались с обещания свободы. Он родился в Новом Орлеане в 1827 году, его отец был белым, а мать – рабыней. В 1851 году хозяин предложил освободить его с условием, что Дорр сопроводит его в качестве слуги в продолжительном путешествии по Европе и Святой земле. Дорр ухватился за эту возможность – чтобы вырваться из удушающих оков американского рабства и вернуться домой свободным человеком. Размышляя о путешествии в своих дневниках, Дорр признавался, что испытывал внутренний разлад. В Европе он познакомится с историей и культурой своих поработителей, но ведь это будут и его культура и наследие. Хорошо образованный и начитанный, он уже мог представить, каково это – пройти по местам Шекспира и Байрона, ступать по той же земле, по которой ходили Наполеон и Веллингтон, и увидеть пейзажи, воспетые Констеблем и Тернером. Он осознавал, что редко какому американскому рабу доводилось побывать на столь благословенной земле. Дорр горел желанием увидеть и ощутить все, что сможет предложить Европа. Однако в глубине души его тянуло к библейским землям, что лежали дальше на восток.

Отправившись из Нового Орлеана, Дорр с хозяином пересекли Атлантику и высадились в Англии. Здесь Дорр почувствовал, что впервые в жизни дышит воздухом свободы. Дело было не только в том, что к нему относились как к человеку, а не как к рабу, но и в трепете исследователя, заглянувшего в другой мир. Как выразился в 1855 году бежавший на север раб Уильям Уэллс Браун, «серые каменные пирсы и пристани, мрачный облик великолепных складов, монументальность всего вокруг заставляют думать, что это новый Свет, а не Старый».

Дорр нашел англичан в равной степени гостеприимными и отстраненными («даже отшельнику с его широким кругозором было бы сложно понять, о чем они думают»), но сильнее, чем вся эта промышленность и богатство, его поразило осознание того факта, что когда-то британцы находились на обочине цивилизации, а теперь оказались в ее центре. Он размышлял, что англичане «во времена вторжения Цезарей носили шкуры лесных зверей». Они были варварами. «Теперь же, – продолжал рассуждать он, – это самая цивилизованная и христианская держава на земле». Он счел это хорошим предзнаменованием: значит, несмотря на оковы, у его собственного народа еще есть надежда.

Во Франции Дорр бродил среди руин первого увиденного в своей жизни замка и с благоговением стоял в нефе Нотр-Дама – «этого почтенного древнего памятника истинности и романтики. Я приближался к нему как робкий ребенок, которого искушают блестящим шестипенсовиком. Как только мои ноги коснулись порога, с колокольни донесся звон, один из тех торжественных звуков, которые заставляли трепетать столько сердец на протяжении веков… и этот звон отозвался вибрацией, прошедшей от моего робкого сердца по всему телу. В этот момент преподобный отец протянул мне руку… и спокойно провел меня в эту огромную “усыпальницу королей”».

Когда глаза Дорра привыкли к полумраку, вокруг, казалось, материализовалась вся французская история: сияние витражей, отблеск бронзовых табличек, мраморные памятники и едва различимые следы простых людей – камни стерлись от шагов целых поколений паломников и прихожан. Окружавшее его «величие усопших» настолько ошеломляло, что Дорр непроизвольно склонил голову «со смиренным сердцем», словно не в силах взглянуть в лицо такому великолепию. В этот миг он понял, что стоит на могильной плите какого-то короля; отпрянув, он тут же обнаружил, что оказался на могильной плите королевы. Он не смог удержаться от смеха: вот он, раб в глазах американцев, попирает ногами королевских особ.

Покинув волшебный Париж, Дорр направился на юг и восток через Лион и Экс в байроновскую Женеву, затем через Альпы в Германию, после чего через Брюссель, Гент и Ватерлоо вернулся в Париж, где провел зиму 1851–1852 годов. Во время карнавала – яркого праздника, предшествующего Великому посту, – он оказался в Риме, где вместе с десятитысячной толпой стоял под огромными сводами собора Святого Петра, надеясь хоть мельком увидеть папу Пия IX. Неаполитанский залив оказался прелестным, как он и ожидал, а вот сам город Дорр счел неопрятным, а его жителей – нервными и угрюмыми. Он подумал, что, возможно, жизнь в тени Везувия среди застывших развалин Помпей и Геркуланума приучила их ожидать худшего в любой момент.

Направившись на восток, «где жили мудрые люди», Дорр столкнулся с миром, в котором, казалось, оживала Библия. На скалистом побережье Анатолии единственная уцелевшая стена древней церкви в Смирне «вторила голосу святого Иоанна», читавшего на этом самом месте послания, которые Дорр слушал каждое воскресенье. Это слияние знакомого и экзотического усилилось, когда его корабль проплыл через пролив Босфор и бросил якорь в Константинополе. Крик капитана заставил взбудораженного Дорра подбежать к перилам палубы. Его глазам предстало «огромное количество шпилей, башен и минаретов; ни один город на земле не мог выглядеть приятнее для глаз. Это было поистине самое дивное зрелище, которое я когда-либо видел». Но самым удивительным и приятным чудом Константинополя стал чернокожий мужчина в турецких одеждах. К восторгу Дорра, этот человек, шествовавший по городу в окружении восхищенной толпы, с белой женщиной под руку, смотревший в глаза самому султану и пожимавший ему руку, оказался вольноотпущенником из Теннесси. Его звали Фрэнк Пэриш, и он излучал уверенность и властность. Он знал себе цену. Он ни перед кем не кланялся. Это восхищало чернокожего американца Дэвида Дорра.

Из Афин путешественник двинулся по Адриатике в Венецию, побывал в Вероне, Флоренции и Генуе, а затем снова вернулся в Париж на зиму. Весной 1853 года Дорр отправился по Средиземному морю в Александрию и Египет. Более двух лет он жадно впитывал чудеса западного мира. Он посетил родину Гомера, курорты Бадена и предполагаемый дом шекспировской Джульетты. Но когда он рассказывал историю своего путешествия, он всегда начинал с Египта.

Позже Дорр говорил, что главный мотив его путешествия – желание взглянуть «собственными глазами и разумом на руины предков, потомком коих он является», – не потому, что никто раньше не видел пирамид, а потому, что немногие чернокожие американцы того времени могли надеяться увидеть их. Требовались «глаза и разум» чернокожего американца, чтобы воссоздать и переосмыслить Древний Египет в понятном для чернокожих людей, оставшихся на родине Дорра, ключе. Подобно своим более знаменитым современникам Давиду Ливингстону и Ричарду Фрэнсису Бёртону, путешествовавшим по Африке и Аравии, Дорр исследовал территорию, неизвестную его народу, и рассказывал о своих открытиях. В повествовании Дорра практически нет мыслей и впечатлений его белых спутников. Их точка зрения не имеет значения. Это история Дэвида