Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

– У нас машина, её на плоту не повезёшь. – Физрук принял шутку Тимофеевича за чистую монету.

– И я о том же.

На голодный желудок не спалось, и каждый думал о чём-то своём: Старцев – о найденном ружьишке, теперь представляется возможность с друзьями выбраться в лес, поохотиться, и, если бы не мысли о лишении его прав, можно было вообще ни о чём не заботиться. Физрук жалел свою «ласточку», когда бы не эти ужасные колдобины, то при нормальной эксплуатации такой машины в городских условиях, да и в пригороде, ещё на сорок лет хватило, а Иван Тимофеевич ни о чём не думал, он всё рассчитал заранее, хотя в сухом остатке у всех одно на уме – это золото, которое извлёк наружу из своих запасников кемчугский практичный и запасливый егерь. С деньгами ему всё нипочём, пенсию у государства, хоть и минимальную, заработал. Будь он похитрей, то подсуетился бы в бухгалтерии комбината, а то и через самого Замаева похлопотал, глядишь, пожирней кусок ему на старости лет достался, впрочем, не стоит после драки махать кулаками и этого добра до конца дней своих не переварить старику. «Старику» же ещё и за полсотни не перевалило. Вспомнилось, что встретился ему после всех послевоенных скитаний фронтовик Маркелыч – молодой парень, но безногий, полуслепой гармонист. Взбирался тот на тележку малюсенькую, гармонь за спину и… айда! Вместе с сопровождающим, то есть Ванюшкой, по базарам – вокзалам, да к проходным. Рвала песня душу и забывалось про жизнь постылую. Ванюшка с Маркелычем наличность к существованию зарабатывал:

Подайте, братишки, сестрёнки,

Пред вами сражений герой.

Вам десять копеек – не деньги,

А мне это хлеб трудовой…

Натягивал жалость бывший одесский хулиган Гошка Маркелов. Красивым был, хоть и обрубленный почти наполовину войной, морской пехотинец, горячим. Это тогда он Ванюшке матёрым казался, а так – тридцати не стукнуло пьянице и побирушке Маркелычу.

Я был батальонный разведчик,

А он – писаришка штабной,

Я был за Рассею ответчик,

А он спал с моею женой.

Спал ли на самом деле кто с Гошиной любовью, пока он на фронте Родину защищал, про то старший друг помалкивал, но чувствовал, сорванец, что несла на себе чёрную печать его тяжёлая фронтовая душа.

Ах, Клава, красавица Клава.

Уж видно судьбой решено,

Что ты променяла, шалава,

Орла на такое дерьмо…

Про орла – это точно, геройский вид у Маркелыча: тельник туго обтягивал крепкую грудь, на кителе – ордена, знай наших. Милиция городская его не трогала, шпана тоже фронтовиков уважала, чтоб из кружки пинком деньгу вышибить, да на такое ни один хулиган не пойдёт, хотя у слепых и безногих, но из гражданских запросто вышибали.

Орла и красавца-мужчину,

Я срать бы с ним рядом не стал.

И путь от Москвы до Берлина

Всё время по трупам шагал…

«Что верно, то верно». – Иван Тимофеевич перевернулся на другой бок, но сон упрямо не шёл к нему. – Смертей, по рассказам, Маркелыч перевидел столько, что глаза молодые не выдержали, а про ноги… и говорить нечего, потопали по своим и чужим дорогам, да там и остались, под городом Кенигсбергом – немецкой крепостью. Ванюшке выть хотелось, когда слушал Маркелыча.

Шагал, а потом в лазарете

Контуженный навзничь лежал…

И плакали сёстры, как дети,

Ланцет у хирурга дрожал.

Повалялся солдат по эвакопунктам, а в их далёкую от фронта сторонку тоже с госпиталем попал.

Потом мне вручили протёзы,

На Курский вокзал привезли.

Красивые, крупные слёзы

Кондуктор на литер пролил.

Пролил, прослезился, собака,

Но всё же сорвал четвертак…

Не выдержал я и заплакал:

«Грабители, мать вашу так!»

В этом случае завсегда подавали, на что мужики, сроду не воевавшие, в тылу «на броне» отсидевшиеся, а о молодушках и говорить нечего. Ещё бы, Маркелыч почти незрячий, а глаза у него большие, и в каждом слеза по стакану. Бабы на такие глаза мотыльками летели. Не ведал в то время Ванюшка про все изгибы судьбы морского пехотинца, а тот наберёт с выручки вина, провизии разной, шмары вокруг косяками ходят, особенно Дуська-прошмандовка. Косы у той русые, глаза с поволокой, муж у неё старпомом на «Лодыгине» ходил. Морячок что надо, а жену углядеть не мог, месяцами по Енисею мотался.

Крутил Маркелыч любовь в сторожке, что за водницким клубом у знакомого киномеханика. Пока тот свои «Волги-Волги» ставит, Костик на «вассере» стоит. Эх, и любовь у безногого инвалида с красавицей Дуськой. Иван Тимофеевич припомнил, что и его эта стерва как-то соблазнила. – Случай был: перепил Маркелыч, так что из дверей сторожки выпал, по нужде его, что ли, приспичило. Дуська шумнула пацана, а сама в одной рубашке. Вдвоём они быстро управились, но в комнатушку заносить не стали, в коридорчике бросили: тяжёлый. Маркелыч лежит мертвяком, а Дуська, видать, разохотилась, Костика подманила и рукою ему в штаны… Тому за Маркелыча обидно, упираться стал, а Дуська смеётся: «Ты, видать, не мужик?!» – обниматься лезет, Ванюшка от злости чуть не подрался, затащила на себя и уж так-то под ним вертелась, чем нельзя и чем можно ёрзала, притворялась, наверное. А мальчишка Маркелыча стыдится, вдруг очухается и скажет: «Стоило на минутку бдительность потерять, как товарищ уже на бабёнке…», только шлюшку портовую за здорово живёшь не купишь. Зыркнула на часы, с коечки соскользнула и, уже одеваясь, нахально заметила: «Ванька, ты кавалер что надо, только матросику ни гу-гу, а то будет нам на орехи».

Маркелыча киномеханик ночевать оставил, а его домой шуганул. Ванюшка после надеялся, что Дуська того за версту обходить будет, но куда там. На следующий день, как ни в чём ни бывало: «Здравствуйте-пожалуйста, Иван Тимофеевич, головушка со вчерашнего не болит?» Ванька чуть сквозь землю не провалился, а Дуська за спиной у Маркелыча подмигивает: «Не боись, пацан, прорвёмся!» – Иван Тимофеевич вспомнил, что матросик той же зимой перепил и замёрз возле пристанского базарчика. Хоронили его соседские пристанские бабы и мужики, даже Дуська, его бывшая любовница, и