Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Оснований для недовольства было поэтому предостаточно. Но организованной политической оппозиции не существовало. Хотя в 1980-х годах появились некоторые независимые организации, их сфера в основном ограничивалась проблемами окружающей среды или жестокого обращения Румынии с венгерским меньшинством – вопросом, в котором они могли рассчитывать на молчаливую симпатию коммунистов (это объясняет официальную терпимость к отъявленно националистическому Венгерскому демократическому форуму, образованному в сентябре 1987 года). Венгрия оставалась «социалистической республикой» (так это формулировалось в конституционной поправке 1972 года). Инакомыслие и критика в основном не выходили за пределы руководящей партии, хотя на выборах в июне 1985 года впервые разрешили выдвигать альтернативные кандидатуры, и несколько официально одобренных независимых кандидатов прошли. Но серьезные изменения начались только в 1988 году.

Катализатором перемен в Венгрии стало разочарование молодых коммунистов-«реформаторов» (открыто поддерживавших преобразования, которые Горбачев проводил в КПСС) косностью своего собственного стареющего партийного руководства. В мае 1988 года на специальной партийной конференции, созванной для этой цели, им наконец удалось отстранить 76-летнего Кадара от руководства и посадить на его место премьер-министра Кароя Гросся. Чисто практические последствия этого внутрипартийного переворота были ограничены программой экономии, направленной на укрепление «рыночных сил», но она имела большой символический вес.

Янош Кадар правил Венгрией с революции 1956 года, в подавлении которой он сыграл видную роль. Имея довольно благоприятный имидж за рубежом, для венгров он олицетворял официальную ложь, лежащую в основе «гуляш-коммунизма»: ложь о том, что венгерское реформаторское движение было не чем иным, как «контрреволюцией». Кадар также был живым воплощением заговора молчания, окружавшего Имре Надя с момента его похищения, тайного суда и еще более тайной казни и захоронения тридцатью годами ранее[624]. Поэтому устранение Кадара, казалось, предполагало, что в венгерской общественной жизни произошло нечто фундаментальное, – впечатление, которое подтвердилось, когда его преемники не только позволили группе молодых коммунистов-диссидентов и других сформировать партию «Молодые демократы», но и в ноябре 1988 года официально разрешили появление независимых политических партий.

В первые месяцы 1989 года коммунистический законодательный орган принял ряд мер: признал право на свободу собраний, официально санкционировал «переход» к многопартийной системе, а в апреле формально отменил «демократический централизм» в самой партии. Еще более важным событием стало то, что коммунистические правители Венгрии – молчаливо признавая, что их партия не сможет сохранить контроль над страной, пока не расскажет о своем прошлом, – объявили о намерении эксгумировать и перезахоронить останки Имре Надя. В то же время Имре Пожгаи и другие реформаторы в венгерском Политбюро убедили своих коллег создать комиссию по расследованию событий 1956 года и дать им новое официальное определение: не «контрреволюция», а «народное восстание против олигархического правления, унижавшего нацию».

16 июня 1989 года – в 31-ю годовщину его смерти – Имре Надя и четырех его коллег торжественно перезахоронили как национальных героев. По оценкам, 300 000 венгров выстроились вдоль улиц, а миллионы других наблюдали за происходящим в прямом эфире по телевидению. Среди выступавших у могилы был Виктор Орбан, молодой лидер «Молодых демократов», который не мог не отметить, что некоторые из коммунистов, присутствовавшие на перезахоронении Надя, всего несколько лет назад так усиленно фальсифицировали ту самую революцию, которой они теперь пели хвалу.

Так оно и было. Любопытно, что выход Венгрии из коммунизма осуществили сами коммунисты – только в июне были созваны круглые столы с оппозиционными партиями, в подражание польскому прецеденту. Это привело к определенному скептицизму среди антикоммунистически настроенных венгров, для которых «воскрешение» Надя, как и его казнь до этого, были внутрипартийным делом, мало касающимся многочисленных жертв коммунизма. Но не стоит недооценивать символическую силу перезахоронения Надя. Это стало признанием поражения, признанием того, что партия и ее руководство практиковали, распространяли и навязывали ложь.

Когда всего три недели спустя Янош Кадар умер – в тот же день, когда Верховный суд Венгрии объявил о полной реабилитации Надя, – венгерский коммунизм умер вместе с ним. Оставалось только договориться о формальностях его ухода. «Руководящая роль» партии была упразднена, на следующий март назначили многопартийные выборы, и 7 октября коммунисты – Венгерская социалистическая рабочая партия – переименовали себя в Венгерскую социалистическую партию. 23 октября парламент, по-прежнему в подавляющем большинстве состоящий из депутатов-коммунистов, избранных при старом партийном режиме, в свою очередь проголосовал за переименование самой страны в Венгерскую Республику.

Венгерская «революция» 1989 года имела две отличительные черты. Первая, как мы видели, заключается в том, что это был единственный переход от коммунистического режима к подлинной многопартийной системе, полностью совершенный изнутри. Вторая – в то время как в Польше, а позже в Чехословакии и других странах события 1989 года разворачивались в значительной степени изолированно, венгерский переход сыграл важную роль в распаде другого коммунистического режима: восточногерманского.

Внешним наблюдателям Германская Демократическая Республика казалась одним из наиболее крепких коммунистических режимов, и не только в силу всеобщей уверенности в том, что ни один советский лидер никогда не позволит ей пасть. Внешне ГДР, особенно ее города, могла казаться некрасивой и обветшалой, ее служба безопасности, Штази, была печально известна своей вездесущностью, а Берлинская стена виделась моральным и эстетическим безобразием. Но считалось, что в экономике Восточной Германии дела идут лучше, чем у ее социалистических соседей. Когда первый секретарь Эрих Хонеккер похвастался на праздновании 40-й годовщины страны в октябре 1989 года, что ГДР входит в десятку лучших экономик мира, его гость Михаил Горбачев громко фыркнул. Но режим производил и экспортировал фальшивые данные эффективнее, чем какую-либо иную продукцию: поэтому многие западные наблюдатели поверили Хонеккеру на слово.

Самые восторженные поклонники ГДР находились в Федеративной Республике. Очевидный успех Ostpolitik в деле разрядки напряженности и содействии человеческим и экономическим связям между двумя половинами Германии привел к тому, что практически весь политический класс возлагал надежды на ее бессрочное продление. Западногерманские общественные деятели не только поощряли иллюзии среди номенклатуры ГДР, они обманывали себя. Просто повторяя, что Ostpolitik имеет эффект ослабления напряженности на востоке, они верили в это.

Озабоченные «миром», «стабильностью» и «порядком», многие западные немцы, в конечном итоге, разделяли точку зрения восточных политиков, с которыми сотрудничали. Эгон Бар, известный социал-демократ, объяснил в январе 1982 года (сразу после объявления военного положения в Польше), что немцы отказались от своих притязаний на национальное единство ради мира, и полякам тоже придется отказаться от своих притязаний на свободу во имя того же «высшего приоритета». Пять лет спустя влиятельный писатель Петер Бендер, выступая на симпозиуме Социал-демократической партии на тему Mitteleuropa[625], гордо настаивал, что «в стремлении к разрядке у нас больше общего с Белградом и Стокгольмом, а также с Варшавой и Восточным Берлином [выделено автором], чем с Парижем и Лондоном».

В последующие годы выяснилось, что национальные лидеры СДПГ не раз делали конфиденциальные