Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

были легализованы и вели переговоры с правительством. 29 ноября Федеральное собрание, смиренно откликнувшись на требование Гражданского форума, удалило из чехословацкой конституции основополагающий пункт, гарантирующий Коммунистической партии ее «руководящую роль». В этот момент правительство Адамеца предложило в качестве компромисса новую правящую коалицию, но представители Гражданского форума – поддержанные большими и решительными толпами, которые теперь постоянно занимали улицы, – сразу отвергли ее.

К этому времени коммунисты вряд ли могли игнорировать события за рубежом: не только их коллеги из бывшего руководства Восточной Германии были исключены из партии 3 декабря, но и Михаил Горбачев сидел за ужином с президентом Бушем на Мальте, а государства Варшавского договора готовились публично осудить свое вторжение в Чехословакию в 1968 году. Дискредитированные и дисквалифицированные собственными спонсорами, оставшиеся члены группы чешских и словацких коммунистов Гусака, включая премьер-министра Адамеца, подали в отставку.

После двухдневного заседания круглого стола (самого короткого из всех круглых столов года) лидеры Гражданского форума согласились войти в состав кабинета министров. Премьер-министр – словак Мариан Чалфа – все еще являлся членом партии, но большинство министров – впервые с 1948 года – были некоммунистами: Иржи Динстбир из Хартии-77 (еще пять недель назад работавший кочегаром) должен был стать министром иностранных дел; католическому юристу Яну Чарногурскому из PAV доверили пост заместителя премьер-министра; Владимир Кусый из Гражданского форума занял место министра информации, а доселе малоизвестный экономист – сторонник свободного рынка Вацлав Клаус возглавил Министерство финансов. Новое правительство было приведено к присяге 10 декабря президентом Густавом Гусаком, который затем немедленно ушел в отставку.

Возвращение Александра Дубчека из 20 лет безвестности открыло ему шансы быть избранным на замену Гусака на пост президента – отчасти как символ преемственности с разрушенными надеждами 1968 года, отчасти для того, чтобы сгладить уязвленные чувства коммунистов и, возможно, даже смягчить сторонников жесткой линии в полиции и других службах. Но как только он начал выступать с публичными речами, стало предельно ясно, что бедный Дубчек – анахронизм. Его словарь, его стиль, даже его жесты были такими же, как у коммунистов-реформаторов 1960-х. Казалось, он ничему не научился из своего горького опыта, но все еще говорил о возрождении более доброго, более мягкого, чехословацкого пути к социализму. Для десятков тысяч молодых людей на улицах Праги, Брно или Братиславы он был поначалу исторической диковинкой, вскоре он уже стал раздражающим призраком[633].

В качестве компромисса Дубчека избрали председателем (т. е. спикером) Федерального собрания. Самому Вацлаву Гавелу выпало стать президентом – идея, столь странная и неправдоподобная еще пять недель назад, что он мягко отклонил предложение, когда оно впервые было высказано ликующими толпами на улицах Праги: «Havel na Hrad!» («Гавела в Град»). Однако к 7 декабря драматург пришел к мнению, что его согласие занять пост может быть лучшим способом облегчить выход страны из коммунизма. 28 декабря 1989 года то же самое коммунистическое собрание, которое послушно утверждало законодательство, прежде обрекавшее Гавела и других на годы тюремного заключения, теперь избрало его президентом Чехословацкой Социалистической Республики. В первый день нового, 1990 года новый президент амнистировал 16 000 политических заключенных, на следующий день он распустил политическую полицию.

Необычайно быстрый и мирный выход Чехословакии из коммунизма – так называемая «бархатная революция» – стал возможным благодаря стечению обстоятельств. Как и в Польше, интеллектуальную оппозицию объединяла прежде всего память о прошлых поражениях и решимость избегать прямой конфронтации – недаром ведущая общественная организация в Словакии называла себя «Общественность против насилия». Как и в ГДР, полное банкротство правящей партии стало очевидным так быстро, что возможность организованного оборонительного боя была исключена почти с самого начала.

Но роль Гавела была столь же важной – ни в какой другой коммунистической стране не появилось ни одной личности с сопоставимым положением в обществе, и хотя большинство практических идей и даже политических тактик Гражданского форума могли появиться и без него, именно Гавел уловил и направил общественное настроение, продвигая своих коллег вперед, удерживая ожидания толпы в управляемых рамках. Влияние Гавела и его публичную привлекательность невозможно переоценить. Как и Томаш Масарик, с которым его все чаще сравнивали, невероятно харизматичный Гавел теперь многими широко рассматривался как своего рода национальный спаситель. Один пражский студенческий плакат от декабря 1989 года, возможно, непреднамеренно, но с весьма уместным религиозным намеком, изобразил будущего президента словами: «Он отдал Себя нам».

Не только многочисленные тюремные сроки Гавела и его непоколебимая история морального сопротивления коммунизму вознесли его на этот пьедестал: помог его отчетливо аполитичный нрав. Не вопреки его театральным увлечениям сограждане обратились к Гавелу, а из-за них. Как заметил один итальянский комментатор, говоря о растущей роли Гавела на чехословацкой политической сцене, его индивидуальный голос позволил ему выразить чувства вынужденной к молчанию нации: «Se un popolo non ha mai parlato, la prima parole che dice è poesia»[634]. Именно по этим причинам именно Гавел – особенно скептически относившийся к соблазнам капитализма (в отличие от своего министра финансов Клауса) – в одиночку мог перекинуть мост через неудобную пропасть, отделяющую лживый, но соблазнительный эгалитаризм умершего коммунизма от сложных реалий свободного рынка.

В Чехословакии такой мост был важен. Несмотря на то, что она во многих отношениях оставалась самой западной из европейских коммунистических стран, Чехословакия была также единственной страной с заметно эгалитарной и левой политической культурой: это, в конце концов, единственная страна в мире, где почти 40 % избирателей однажды голосовали за Коммунистическую партию на свободных выборах, еще в 1946 году. Несмотря на 40 лет «реального социализма» – и 20 лет омертвляющей «нормализации» – кое-что из этой политической культуры все еще сохранялось: на первых посткоммунистических выборах, состоявшихся в июне 1990 года, 14 % электората проголосовали за Коммунистическую партию. Именно устойчивое присутствие этого значительного ядра сторонников коммунистов – вместе с гораздо большей полутенью аполитичных граждан, недостаточно раздраженных, чтобы протестовать против своего положения, – заставило таких диссидентских писателей, как Людвик Вацулик, усомниться в вероятности больших перемен в ближайшем будущем. История, казалось, была против чехов и словаков: с 1938 года Чехословакия так и не смогла полностью восстановить контроль над своей собственной судьбой.

Таким образом, когда народ сам, наконец, перехватил инициативу в ноябре 1989 года, последовавшая «бархатная революция» казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. Отсюда слухи о полицейских заговорах и сфабрикованных кризисах, как будто чехословацкое общество оказалось настолько неуверенным в себе, что даже инициатива уничтожить коммунизм должна была исходить от самих коммунистов. Такой скептицизм был почти наверняка неуместен – все доказательства, которые появились с тех пор, говорят о том, что 17 ноября чешская полиция безопасности просто зашла слишком далеко. Не существовало никакого «заговора», манипулировавшего действиями правящей клики. В 1989 году народ Чехословакии действительно взял свою судьбу в собственные руки.

Румынский случай был другим. Там, похоже, в декабре 1989 года одна фракция внутри правящей Румынской рабочей партии действительно