Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

решила, что ее лучший шанс на выживание заключается в насильственном устранении правящей клики вокруг Николае Чаушеску. Румыния, конечно, не представляла собой типичное коммунистическое государство. Если Чехословакия была самой западной из стран-сателлитов коммунистов, то Румыния была самой «восточной». При Чаушеску коммунизм выродился из национального ленинизма в своего рода неосталинскую сатрапию, где византийский уровень кумовства и неэффективности поддерживался щупальцами тайной полиции.

По сравнению с порочной диктатурой Дежа 1950-х годов, режим Чаушеску обходился относительно небольшим количеством открытой жестокости, но редкие намеки на публичный протест – забастовки в горнодобывающей долине Жиу в августе 1977 года, например, или десятилетие спустя на тракторном заводе Red Star в Брашове – жестоко и эффективно подавлялись. Более того, Чаушеску мог рассчитывать не только на запуганное население, но и на примечательное отсутствие иностранной критики своей внутренней политики: через восемь месяцев после заключения в тюрьму участников забастовки в долине Жиу (и убийства их лидеров) румынский диктатор посетил Соединенные Штаты в качестве гостя президента Джимми Картера. Дистанцируясь от Москвы – мы видели, как Румыния воздержалась от вторжения в Чехословакию в 1968 году, – Чаушеску купил себе свободу маневра и даже признание за рубежом, особенно на ранних этапах «новой» холодной войны 1980-х годов. Поскольку румынский лидер с радостью критиковал русских (и отправлял своих гимнастов на Олимпиаду в Лос-Анджелесе), американцы и другие молчали о его внутренних преступлениях[635].

Однако румыны заплатили ужасную цену за привилегированный статус Чаушеску. В 1966 году, чтобы увеличить население – традиционная «румынофильская» одержимость, – он запретил аборты для женщин моложе 40 лет, имеющих менее четырех детей (в 1986 году возрастной барьер был повышен до 45). В 1984 году минимальный возраст вступления в брак для женщин был снижен до 15 лет. Ввели обязательные ежемесячные медицинские осмотры для всех женщин детородного возраста, чтобы предотвратить аборты, которые разрешались, если вообще разрешались, только в присутствии представителя партии. Врачам в округах со снижающейся рождаемостью урезали зарплату.

Население не увеличилось, но уровень смертности от абортов намного превысил аналогичный показатель любой другой европейской страны: как единственная доступная форма контроля рождаемости, нелегальные аборты активно проводились, часто в самых ужасных и опасных условиях. За последующие 23 года закон 1966 года привел к смерти по меньшей мере 10 000 женщин. Реальный уровень детской смертности был настолько высок, что после 1985 года роды официально не регистрировались, пока ребенок не доживал до четвертой недели, – апофеоз коммунистического контроля над информацией. К моменту свержения Чаушеску уровень смертности новорожденных составлял 25 на 1000, а в детских домах находилось свыше 100 000 детей.

Контекстом для этой национальной трагедии стала экономика, которая была намеренно повернута назад, от выживания к нищете. В начале 80-х Чаушеску решил еще больше укрепить международное положение своей страны, выплатив огромные внешние долги Румынии. Агентства международного капитализма – начиная с Международного валютного фонда – были в восторге и не могли остановиться в похвалах румынскому диктатору. Бухаресту предоставили полную реструктуризацию внешнего долга. Чтобы расплатиться со своими западными кредиторами, Чаушеску применил беспрецедентное и жестокое давление на внутреннее потребление.

В отличие от коммунистических правителей в других местах, которые безудержно занимали за границей, чтобы подкупить своих подданных ломящимися от товаров полками, румынский «рулевой» перешел на экспорт всех доступных товаров отечественного производства. Румынам пришлось использовать 40-ваттные лампочки дома (когда электричество работало), чтобы можно было экспортировать энергию в Италию и Германию. Мясо, сахар, мука, масло, яйца и многое другое строго нормировались. Чтобы повысить производительность, ввели фиксированные квоты на обязательный общественный труд по воскресеньям и праздникам (барщина, как ее называли во Франции старого порядка).

Использование бензина сократили до минимума: в 1986 году организовали программу разведения лошадей для замены моторизованных транспортных средств. Конные повозки стали основным способом передвижения, а урожай собирали серпом и косой. Это было что-то действительно новое: все социалистические структуры зависели от централизованного контроля системно вызванного дефицита, но в Румынии экономика, основанная на чрезмерных инвестициях в ненужное промышленное оборудование, успешно переключилась на экономику, основанную на доиндустриальном, аграрном натуральном хозяйстве.

Политика Чаушеску имела определенную отвратительную логику. Румыния действительно расплатилась со своими международными кредиторами, хотя и ценой доведения населения до нищеты. Но в правлении Чаушеску в его последние годы было нечто большее, чем просто экономическое безумие. Чтобы лучше контролировать сельское население страны – и еще больше увеличить давление на крестьян-фермеров с целью производства продуктов питания на экспорт, – режим инициировал «систематизацию» румынской деревни. Планировалось, что половина из 13 000 деревень страны (непропорционально отобранных из общин национальных меньшинств) будет принудительно снесена, а жители переведены в 558 «агрогородков». Если бы Чаушеску предоставили время для осуществления этого проекта, он бы полностью уничтожил то немногое, что осталось от социальной материи страны.

Проект сельской «систематизации» подпитывался растущей манией величия румынского диктатора. При Чаушеску ленинистский импульс контролировать, централизовать и планировать каждую деталь повседневной жизни перерос в одержимость однородностью и величием, превосходящую даже амбиции самого Сталина. Конечным физическим воплощением этого мономаниакального стремления должна была стать столица страны, запланированная для имперского преобразования в масштабах, беспрецедентных со времен Нерона. Этот проект «обновления» Бухареста прервался переворотом в декабре 1989 года; но было сделано достаточно, чтобы амбиции Чаушеску неизгладимо впечатались в облик города. Исторический район в центре Бухареста размером с Венецию полностью сровняли с землей. Сорок тысяч зданий и десятки церквей и других памятников снесли, чтобы освободить место для нового «Дома народа» и пятикилометрового бульвара Победы социализма шириной 150 метров.

Все это предприятие было всего лишь вывеской. За сверкающими белыми фасадами бульвара возвышались знакомые грязные, мрачные, сборные бетонные блоки. Но и сам фасад был агрессивно, унизительно, неумолимо однообразен, визуальное воплощение тоталитарного правления. «Дом народа», спроектированный 25-летним архитектором (Анкой Петреску) как личный дворец Чаушеску, был неописуемо и уникально уродлив даже по стандартам своего жанра. Гротескный, жестокий и безвкусный, он был прежде всего большим (в три раза больше Версальского дворца…). Спереди располагалось огромное полукруглое пространство, вмещающее полмиллиона человек, а его холл был размером с футбольное поле. Дворец Чаушеску был (и остается) чудовищной лапидарной метафорой неограниченной тирании, собственного вклада Румынии в тоталитарный урбанизм.

Румынский коммунизм в свои последние годы беспокойно сидел на стыке жестокости и пародии. Портреты лидера партии и его жены висели повсюду; хвалу ему пели в восторженных выражениях, которые могли бы смутить даже самого Сталина (хотя, возможно, не северокорейского Ким Ир Сена, с которым иногда сравнивали румынского лидера). Короткий список эпитетов, официально одобренных Чаушеску для использования в отчетах о его достижениях, включал: «Архитектор», «Формирователь веры», «Мудрый рулевой», «Самая высокая мачта», «Нимб победы», «Провидец», «Титан», «Сын солнца», «Дунай мысли» и «Гений Карпат».

Что на самом деле думали обо всем этом льстивые коллеги Чаушеску, они не говорили. Но ясно, что к ноябрю 1989 года, когда