Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

колониальную периферию – и это заявление повсеместно приветствовали, – она потеряла свои колонии, а вместе с ними и своих местных коллаборационистов. Все, что оставалось после этого, – определить способ и формат их падения.

Сами коллаборационисты, безусловно, понимали, что происходит: между июлем 1988-го и июлем 1989-го Карой Грос и Миклош Немет, ведущие реформаторы в венгерской компартии, совершили четыре отдельных визита в Москву, чтобы встретиться с Михаилом Горбачевым. Их коллега Резо Ньерс также говорил с ним в Бухаресте 7 июля 1989 года, на следующий день после смерти Кадара; к этому дню уже было ясно, что их дело проиграно. Горбачев ничего активно не делал, чтобы ускорить или поощрить революции 1989 года: он просто стоял в стороне. В 1849 году российское вмешательство решило судьбу венгерской и других революций того года; в 1989 году российское невмешательство помогло обеспечить их успех.

Горбачев не просто отпустил «колонии». Указав, что не будет вмешиваться, он решительно подорвал единственный реальный источник политической легитимности, доступный правителям государств-сателлитов: обещание (или угрозу) военного вмешательства со стороны Москвы. Без этой угрозы местные режимы оказались политически «голыми». Экономически они могли бы бороться еще несколько лет, но и тут логика советского отступления была неумолимой: как только Москва начала назначать цены на уровне мирового рынка за свой экспорт в страны СЭВ (как это было в 1990 году), последние, сильно зависящие от имперских субсидий, рухнули бы в любом случае.

Как показывает этот последний пример, Горбачев позволил коммунизму пасть в Восточной Европе, чтобы спасти его в России – точно так же, как Сталин создавал режимы-сателлиты не ради них самих, а чтобы обезопасить свои западные границы. Тактически Горбачев ужасно просчитался – в течение двух лет уроки Восточной Европы будут использованы против освободителя региона на его родной земле. Но стратегически его достижение было огромным и беспрецедентным. Ни одна другая территориальная империя в известной нам истории не отказывалась от своих владений так быстро, с таким изяществом и таким малым кровопролитием. Горбачев не может считать своей прямой заслугой то, что произошло в 1989 году, – он не планировал этого и лишь смутно понимал его долгосрочное значение. Но он был разрешающим и ускоряющим фактором. Это была его революция.

Часть четвертая. После падения: 1989–2005

XX. Раскалывающийся континент

«Мне не нужно ничего делать, чтобы остановить это; Советы сделают это за меня. Они никогда не позволят, чтобы великая Германия оказалась прямо напротив них».

Франсуа Миттеран, 28 ноября 1989 г.

«Когда мы начинали, мы не понимали всей глубины проблем, с которыми столкнулись».

Михаил Горбачев, 1990 г.

«Нашей стране не повезло. Было решено провести этот марксистский эксперимент на нас. В конце концов мы доказали, что этой идее нет места – она просто столкнула нас с пути, по которому пошли цивилизованные страны мира».

Борис Ельцин, 1991 г.

«Существование чешской нации никогда не было данностью, и именно эта неопределенность – ее наиболее поразительная сторона».

Милан Кундера

После освобождения от коммунизма Восточная Европа претерпела вторую, еще более поразительную трансформацию. В 1990-х годах четыре устоявшихся государства исчезли с карты Европы, и появились – или возродились – 14 стран. Шесть самых западных республик Советского Союза – Эстония, Латвия, Литва, Беларусь, Украина и Молдова – стали независимыми государствами, вместе с самой Россией. Чехословакия разделилась на две отдельные страны – Словакию и Чешскую Республику. А Югославия распалась на составные части: Словению, Хорватию, Боснию и Герцеговину, Сербию, Черногорию и Македонию.

Это создание и разрушение наций по масштабам было сопоставимо с последствиями Версальского и других договоров, подписанных после Первой мировой войны, а в некоторых отношениях оказалось даже более драматичным. Возникновение в Версале национальных государств стало кульминацией длительного процесса, уходящего корнями в середину XIX века или даже в более ранние времена, и не стало неожиданностью. Но почти никто не предполагал, что нечто подобное произойдет в конце XX века. Действительно, три государства, которые исчезли в 1990-е годы – Чехословакия, Югославия и СССР, – сами образовались после 1918 года.

Однако не случайно речь в данном случае шла о последних многонациональных, федеративных государствах в регионе. Территориальный раскол 90-х сопровождался исчезновением последней из четырех континентальных империй Европы – Российской. По сути, это был отложенный эпилог постимперского государственного строительства, которое последовало за крахом трех великих держав: Османской Турции, Габсбургской Австрии и Германии Вильгельма. Но логика распада империи сама по себе не привела бы к институциональной перестройке Восточной Европы. Как это часто случалось в прошлом, судьбу региона определили события в Германии.

Заслуга в воссоединении Германии – уникальном случае слияния после десятилетий раскола – принадлежит в первую очередь Гельмуту Колю. Канцлер Западной Германии был сперва таким же нерешительным, как и все остальные, – 28 ноября 1989 года он представил Бундестагу пятилетнюю программу осторожных шагов к германскому единству. Но, прислушавшись к восточногерманским толпам (и убедившись в поддержке Вашингтона), Коль посчитал, что объединение Германии теперь не просто возможно, но и, вероятно, срочно необходимо. Было ясно, что существует лишь один способ остановить поток миграции на запад (он доходил до 2000 человек в день) – «перенести» Западную Германию на восток. Чтобы не дать восточным немцам покинуть свою страну, лидер Западной Германии приступил к ликвидации Восточной.

Как и в XIX веке, достичь объединения Германии в первую очередь следовало путем валютного союза, но за этим неизбежно возникала потребность и в политическом союзе. Разговоры о «конфедерации», которую западные немцы изначально поощряли, а кабинет Ганса Модрова в ГДР горячо поддерживал, поспешно прекратились, и на торопливо созванных выборах в Восточной Германии в марте 1990 года кандидаты от христианских демократов шли под лозунгом объединения. Их «Альянс за Германию» набрал 48 % голосов: социал-демократы, которым мешала их широко известная неопределенность по этому вопросу, получили всего 22 %[643]. Бывшие коммунисты – теперь Партия демократического социализма – получили вполне внушительные 16 %, но «Союз 90», коалиция бывших диссидентов, включавшая в себя Neues Forum («Новый форум») Бербель Болей, набрал всего 2,8 %[644].

Новое большинство в Народной палате ГДР, представленное коалицией во главе с Лотаром де Мезьером в составе ХДС, СДПГ и либералов, первым делом приняло обязательства по германскому единству[645]. 18 мая 1990 года между двумя Германиями был заключен «денежный, экономический и социальный союз», а 1 июля его важнейший пункт – распространение немецкой марки на Восточную Германию – вступил в силу. Теперь восточные немцы могли обменивать свои фактически бесполезные восточногерманские марки – вплоть до эквивалента сумме в 40 000 немецких марок – по очень выгодному курсу 1:1. Заработная плата в ГДР отныне выдавалась в немецких марках по тому же паритетному курсу – чрезвычайно эффективное средство удержать восточных немцев на прежних местах, но с печальными