Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

и приоритет российских законов над «общесоюзными» указами, – что советские правители в ответ на Вильнюсскую декларацию не предприняли ничего страшнее экономического бойкота. Неспособный остановить отделение Литвы, Горбачев тем не менее все еще мог предотвратить военное вмешательство, которого теперь требовали многие из его коллег-«ястребов». Даже сам бойкот был отменен в июне в обмен на согласие Литвы «приостановить» полную реализацию декларации о независимости.

Спустя шесть лихорадочных месяцев, в течение которых практически все крупные советские республики заявили о своем «суверенитете» (если еще не о полной независимости), позиция Горбачева становилась все более невыносимой. Его усилия по сдерживанию прибалтийских инициатив существенно ослабили его образ «реформатора», в то время как неспособность пресечь разговоры об автономии, суверенитете и независимости вызывала негодование среди его коллег и – что было опаснее – в армии и силах безопасности. 20 декабря 1990 года министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе ушел в отставку и публично предупредил о растущем риске переворота.

10 января 1991 года, когда США и их союзники отвлеклись на войну в Персидском заливе, которая тогда разгоралась вокруг Ирака, Горбачев выдвинул ультиматум Литве, как президент Союза требуя, чтобы она придерживалась Конституции СССР. На следующий день солдаты элитных сил КГБ и МВД СССР захватили общественные здания в Вильнюсе и создали Комитет национального спасения. Двадцать четыре часа спустя они атаковали радио- и телестудии в городе, направив оружие на толпу демонстрантов: убили 14 мирных жителей, ранили 700. Неделю спустя войска из тех же подразделений штурмовали Министерство внутренних дел Латвии в Риге, убив четырех человек.

Кровопролитие в Прибалтике стало сигналом к началу эндшпиля в Советском Союзе. Через неделю более 150 000 человек собрались в Москве на демонстрацию против расстрелов. Борис Ельцин, бывший первый секретарь Московского городского комитета партии и – с мая 1990 года – Председатель Верховного Совета России, приехал в Таллин, чтобы подписать взаимное признание «суверенитета» между Россией и прибалтийскими республиками, полностью минуя общесоюзные власти. В марте 1991 года референдумы в Латвии и Эстонии подтвердили, что подавляющее большинство избирателей и здесь жаждало полной независимости. Горбачев, который начал было нерешительно подавлять непокорные республики, теперь вернулся к своей прежней позиции и тщетно пытался найти с ними modus vivendi.

Но советский президент теперь подвергался нападкам с обеих сторон. Его нежелание сокрушить прибалтов окончательно оттолкнуло его военных союзников (двое генералов, организовавших атаки в Вильнюсе и Риге, сыграли видную роль в последующем перевороте в Москве). Его бывшие друзья и сторонники больше не доверяли ему. Ельцин не поддался давлению официальных властей, пытающихся принудить его замолчать под угрозой отстранения, и в марте 1991 года публично осудил «ложь и обман» Горбачева и призвал его уйти в отставку. Тем временем прибалтийский пример подхватывали и другие республики.

Пока общесоюзные структуры советской власти оставались прочными, коммунистические правители от Украины до Казахстана ограничивали свои «реформы» осторожным подражанием Горбачеву. Но после провала в Прибалтике та самая хорошо натренированная интуиция, которая сделала их сторонниками перестройки, теперь подсказывала, что Союзу осталось недолго. В любом случае они были уверены, что в определенных правящих кругах советский президент становится мишенью. В результате в то время как новая политика прибалтийских республик отражала подлинное и широко распространенное национальное возрождение, движение к «суверенитету» во многих других республиках обычно было мотивировано более изменчивым сочетанием национального чувства и стремления номенклатуры к самосохранению. Также росла роль страха: понимание, что если безопасность и власть рушатся на вершине – или, что еще хуже, могут быть вскоре насильственно и в одностороннем порядке восстановлены врагами Горбачева, – то благоразумно взять основные рычаги власти на местах в свои руки. Наконец, среди советских управленцев зарождалось понимание того, что если центр развалится, то множество ценных государственных активов станет доступно для захвата: партийная собственность, права на полезные ископаемые, совхозы, фабрики, налоговые поступления и т. д.

Безусловно, самой важной из предполагаемых «суверенных» республик, теперь заявивших о своей самостоятельности, была Украина[659]. Как и прибалтийские республики, Украина имела историю независимости (хотя и непростую), в последний раз полученной и быстро утраченной после Первой мировой войны. Она также была тесно связана с собственной историей России: в глазах многих русских националистов Киевская Русь – королевство XIII века с центром в украинской столице, простирающееся от Карпат до Волги[660] – являлась таким же неотъемлемым элементом основной идентичности империи, как и сама Россия. Но более непосредственным и практическим фактором были материальные ресурсы региона.

Расположенная поперек путей, ведущих из России к Черному (и Средиземному) морю, а также к Центральной Европе, Украина была опорой советской экономики. Занимая всего 2,7 % площади СССР, она являлась местом жительства 18 % его населения и производила почти 17 % валового национального продукта страны, уступая только самой России. В последние годы Советского Союза Украина имела 60 % запасов угля и большую часть титана страны (жизненно важного для современного производства стали); на ее необычайно богатую почву приходилось более чем 40 % стоимостного объема советской сельскохозяйственной продукции.

Непропорционально важное значение Украины в российской и советской истории отражалось на самом советском руководстве. И Никита Хрущев, и Леонид Брежнев были русскими, родом из Восточной Украины[661] – Хрущев вернулся туда в 1930-х годах в качестве Первого секретаря Украинской коммунистической партии. Константин Черненко был сыном украинских «кулаков», сосланных в Сибирь, в то время как Юрий Андропов поднялся наверх после стратегически важной должности главы КГБ Украины. Но эта тесная связь между Украинской республикой и советским руководством не подразумевала никакого особого отношения к ее жителям.

Совсем наоборот. Большую часть своей истории в роли советской республики Украина рассматривалась как внутренняя колония: ее природные ресурсы эксплуатировались, ее народ находился под пристальным наблюдением (а в 1930-х годах подвергался программе карательных репрессий, которая по своему размаху приближалась к геноциду). Украинские товары – в частности, продовольствие и черные металлы – отправлялись в остальную часть Союза по сильно субсидируемым ценам, практика, которая продолжалась почти до конца СССР[662]. После Второй мировой войны Украинская Социалистическая Республика была значительно расширена за счет аннексии у Польши Восточной Галиции и западной Волыни: местное польское население, как мы уже видели, отправили на запад в обмен на этнических украинцев, вытесненных из самой Польши.

Эти обмены населением и истребление во время войны большей части местной еврейской общины привели к тому, что регион по советским меркам был довольно однородным: так, в то время как в РСФСР в 1990 году проживало более сотни меньшинств, тридцать одно из которых – в автономных областях, население Украины на 84 % состояло из украинцев. Большинство остального населения составляли русские (11 %) и немного молдаван, поляков, венгров, болгар и выживших евреев. Возможно, важнее было то, что единственное значительное меньшинство – русские – оказалось сосредоточено на промышленном востоке страны и в столичном Киеве.

Центральная и Западная Украина, в особенности вокруг Львова,