Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

второго по значимости города, были преимущественно украинскими по языку и православными или униатскими (греко-католическими) по религии. Благодаря относительной терпимости Габсбургов украинцам в Галиции разрешили сохранить родной язык[663]. В зависимости от района, от 78 до 91 % местных жителей использовали его в качестве родного языка в 1994 году, тогда как на территориях, когда-то управляемых царем, даже те, кто считал себя украинцами, часто говорили по-русски более охотно.

Советская конституция, как мы видели, приписывала национальную идентичность жителям отдельных республик и действительно определяла всех граждан по этническим и национальным категориям. Как везде, так и на Украине, особенно в недавно аннексированной западной ее части, это имело последствия. В прежние времена, когда местный язык был в основном распространен в отдаленных сельских районах, а города были русскоязычными и находились под советским господством, теоретически децентрализованный и федеративный характер этого союза национальных республик представлял интерес только для ученых и советских идеологов. Но с ростом числа городских жителей, говорящих на украинском языке, украиноязычных СМИ и политической элиты, которая теперь сознательно идентифицировала себя с «украинскими» интересами, украинский национализм стал предсказуемым спутником советской фрагментации[664].

Непартийное движение – «Рух» (Народное движение за перестройку) – возникло в Киеве в сентябре 1989 года и стало первой автономной украинской политической организацией за многие десятилетия. Оно получило значительную поддержку, особенно в крупных городах, и от коммунистов-реформаторов 1960-х годов, но, в отличие от движений за независимость в Прибалтике, не могло автоматически рассчитывать на массовую поддержку и не отражало никакого подъема национальных чувств. На выборах в Верховный Совет Украины в марте 1990 года коммунисты обеспечили себе явное большинство; «Рух» получил менее четверти мест.

Таким образом, перехватить инициативу было суждено не украинским националистам, а самим коммунистам. Коммунисты в украинском Верховном Совете проголосовали 16 июля 1990 года за объявление украинского «суверенитета» и утвердили право республики иметь собственные вооруженные силы и верховенство ее законов. И именно под руководством Леонида Кравчука – коммунистического аппаратчика и бывшего «секретаря по идеологическим вопросам» Украинской партии – украинцы приняли участие во всесоюзном референдуме в марте 1991 года и заявили о своей неизменной поддержке федеративной системы, хотя и «обновленной» (в терминологии Горбачева). Только на Западной Украине, где избирателей спросили, предпочитают ли они абсолютную независимость суверенитету в рамках федерации, украинских коммунистов обошли те, кто стремился к полному разрыву с Москвой: 88 % проголосовали «за». Кравчук и его коллеги-партийцы должным образом приняли это к сведению, осторожно ожидая результатов развития событий в других местах.

Эта модель повторялась и в меньших западных советских республиках, меняясь в зависимости от местных особенностей. Белоруссия (или Беларусь) к северу от Украины не имела сопоставимой национальной идентичности или традиций. Эфемерная независимая «Белорусская Народная Республика» 1918 года так и не получила внешнего признания, и многие из ее граждан чувствовали более тесную связь с Россией, Польшей или Литвой. После Второй мировой войны, с аннексией частей Восточной Польши, в Белорусской Советской Социалистической Республике проживало значительное меньшинство русских, поляков и украинцев. Белорусы – безусловно, самое большое языковое сообщество в республике – не проявили никаких признаков желания или ожидания какого-либо суверенитета, и их страна, сильно зависящая от России, не могла надеяться на сохранение подлинной независимости.

Бедный, болотистый регион, больше подходящий для разведения скота, чем для крупномасштабного земледелия, Беларусь была опустошена войной. Ее наиболее значительный вклад в послевоенную советскую экономику заключался в химикатах и льне – и в стратегическом положении на пути основных газопроводов и коммуникаций от Москвы до Балтийского моря. Ближе всего к движению за независимость было «Адраджэнне» («Возрождение»), организация, базирующаяся в Минске, которая возникла в 1989 году и тесно перекликалась с украинским «Рухом». В Беларуси, как и на Украине, на советских выборах 1990 года коммунисты получили явное большинство, и когда украинский Верховный Совет объявил себя «суверенным» в июле 1990 года, его северный сосед надлежащим образом последовал его примеру две недели спустя. В Минске, как и в Киеве, местная номенклатура действовала осмотрительно, ожидая развития событий в Москве.

Советская Молдавия, зажатая между Украиной и Румынией, была другим, гораздо более интересным случаем[665]. Территория, о которой идет речь, – «Бессарабия», как ее называли при царях, – благодаря бурным событиям века в результате военных успехов и неудач то и дело переходила от России к Румынии. Четыре с половиной миллиона жителей были преимущественно молдаванами, но среди них было много русских и украинцев, довольно значительное число болгар, евреев, цыган и гагаузов (тюркоязычный православный народ, живущий около Черного моря). В этой характерно имперской смеси народов большинство были румыноязычными, но при советской власти – чтобы лучше отделить их от соседних румын – граждане Молдавии были вынуждены писать на кириллице и называть себя не румынами, а «молдаванами».

Национальная идентичность здесь была более чем неопределенной. С одной стороны, многие жители, особенно в столичном Кишиневе, хорошо говорили по-русски и считали себя советскими гражданами; с другой стороны, связь с Румынией (в истории и языке) обеспечивала мост в Европу и основу для растущих требований об увеличении автономии. Когда в 1989 году возникло движение «Народный фронт», его главной целью было требование, чтобы румынский язык стал официальным языком республики, уступка, которую местные коммунистические власти предоставили в том же году. Ходили также подстрекательские слухи, в основном спекулятивные и активно пресекаемые из Бухареста, о «воссоединении» Молдовы с Румынией.

После выборов 1990 года, на которых Народный фронт получил большинство, новое правительство первым делом решило изменить название республики с Молдавской Советской Социалистической Республики на Советскую Социалистическую Республику Молдова (позже просто «Республика Молдова), а затем, в июне, объявить о своем суверенитете. Эти, в основном символические, шаги вызвали растущую тревогу и разговоры о превентивном сепаратизме как среди русскоязычных, так и среди крошечной гагаузской общины. После референдума об автономии осенью 1990 года коммунистическое руководство в Тирасполе – главном городе Восточной Молдавии, на другой стороне Днестра, где русские и украинцы составляли местное большинство, – провозгласило Приднестровскую Автономную Советскую Социалистическую Республику, – по аналогии с «автономной» Гагаузской Советской Социалистической Республикой на юго-востоке.

Учитывая, что гагаузов насчитывается не более 160 000 человек, а «Приднестровье» – это полоска земли в форме банана площадью всего 4000 квадратных километра и с населением менее 500 000 человек, возникновение таких «автономных республик» может показаться нелепым, reductio ad absurdum[666]«изобретенных традиций» и «воображаемых наций». Но если Гагаузская республика так и не вышла за рамки провозглашения своего существования (будущее молдавское государство позже вернет ее себе мирно, в обмен на право на отделение в том случае, если Молдова когда-либо «воссоединится» с Румынией), то «независимость» Приднестровья была подкреплена присутствием советской (позже российской) 14-й армии, которая помогла своим подзащитным отразить первоначальные попытки Молдовы восстановить прежние границы республики.

В условиях все менее предсказуемых настроений того времени советские (а затем и российские) власти вовсе не отказывались покровительствовать микрогосударству, вынужденно лояльному Москве, которое полностью зависело от доброй воли России и