Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

чьими правителями были местные коммунистические сатрапы, захватившие контроль над территорией и превратившие ее в кратчайшие сроки в убежище для контрабандистов и отмывателей денег. Поскольку Приднестровье было источником 90 % электроэнергии Молдовы, новые руководители владели своего рода законным экономическим ресурсом, который они могли пригрозить заблокировать, если Кишинев откажется сотрудничать.

Независимость Приднестровья не была признана Молдовой или кем-либо еще: даже Москва никогда не заходила так далеко, чтобы предоставить отколовшемуся региону официальную легитимность. Но раскол крошечной Молдавии был предвестником более серьезных проблем, которые возникнут в нескольких сотнях километров восточнее, на Кавказе. Там давнее противостояние между армянами и азербайджанцами, осложненное, в частности, присутствием в Азербайджане значительного армянского меньшинства в регионе Нагорного Карабаха, уже привело к ожесточенным столкновениям как друг с другом, так и с советскими войсками в 1988 году, с сотнями жертв[667]. В столице Азербайджана Баку новые столкновения произошли в январе следующего года.

В соседней Грузии погибло 20 демонстрантов во время столкновений между националистами и солдатами в столице республики Тбилиси в апреле 1989 года, когда возросла напряженность между толпами, требующими отделения от Союза, и властями, все еще приверженными его сохранению. Но Советская Грузия, как и соседние Армения и Азербайджан, были слишком уязвимы географически и сложны этнически, чтобы хладнокровно относиться к нестабильности, которая неизбежно будет сопровождать распад Советского Союза. Местные власти решили действовать на опережение. Находящиеся у власти коммунистические партии теперь позиционировали себя как национальные движения за независимость, и региональные партийные лидеры – из которых, безусловно, самым известным был Эдуард Шеварднадзе в Грузии – готовились подхватить власть, как только она упадет на мостовую.

К весне 1991 года все на периферии ждали, что же произойдет в центре. Ключевым игроком, конечно, была сама Россия – безусловно, доминирующая республика Союза, с половиной населения страны, 3/5 ее валового национального продукта и 3/4 ее территории. В определенном смысле страны «Россия» как таковой не существовало: она на протяжении столетий являлась империей, будь то на деле или идейно. Раскинувшаяся на одиннадцать часовых поясов и охватывающая десятки различных народов, «Россия» всегда была слишком большой, чтобы свести ее к одной идентичности или общей цели[668].

Во время и после Великой Отечественной войны советские власти действительно разыгрывали «русскую карту», апеллируя к национальной гордости и превознося «победу русского народа». Но русскому народу никогда не приписывали «национальность», как, например, казахам, украинцам или армянам, которые были официально «нациями» на советском языке. Не было даже отдельной «русской» коммунистической партии. Быть русским означало быть советским. Между ними существовала естественная взаимодополняемость: в постимперскую эпоху Советский Союз обеспечивал прикрытие для российского имперского государства, в то время как «Россия» обеспечивала Советскому Союзу историческую и территориальную легитимность. Границы между «Россией» и «Советским Союзом» таким образом (намеренно) сохранялись размытыми[669].

Ко времени Горбачева заметно усилился акцент на «русскости», во многом по тем же причинам, по которым восточногерманское государство начало громко и публично гордиться Фридрихом Великим и превозносить славные немецкие качества Германской Демократической Республики. В последние годы существования народных республик патриотизм вновь появился как подходящая замена социализму. Именно поэтому он был самой легкой и наименее угрожающей формой политической оппозиции. В России или ГДР, как и в Венгрии, интеллектуальные критики могли страдать от преследования, но приглушенные проявления национализма не обязательно подавлялись или отвергались – их можно было направить на пользу властям. Возрождение «великорусского шовинизма» в советских публикациях и СМИ следует понимать именно в таком ключе. Это также, конечно, служило дополнительным источником беспокойства для уязвимых национальных меньшинств.

Так возникли условия для неожиданного взлета Бориса Ельцина. Обычный аппаратчик брежневской эпохи, специализировавшийся на промышленном строительстве до того, как стать секретарем Центрального комитета, Ельцин неуклонно поднимался по партийной лестнице, пока в 1987 году его не понизили в должности за то, что он перегнул палку в критике старших коллег. В этот решающий момент Ельцин, у которого были все возможности наблюдать, насколько эффективно партийная и государственная бюрократия может предотвратить любые реальные изменения, продемонстрировал достаточный политический инстинкт, чтобы перепрограммировать себя как ярко выраженного российского политика: сначала став депутатом Российской Федерации после выборов в марте 1990 года, а затем председателем Верховного Совета РСФСР – то есть российского парламента.

Именно с этой влиятельной и заметной позиции Борис Ельцин стал ведущим реформатором страны, демонстративно покинув Коммунистическую партию в июле 1990 года и используя накопленную политическую базу в российской Москве, чтобы атаковать своих бывших товарищей в советской Москве. Его главной мишенью теперь стал сам Горбачев (несмотря на то, что Ельцин изначально был твердым сторонником советского президента, который проработал в его родной Свердловской области более десяти лет). Недостатки советского лидера становились все более болезненно очевидными, а его популярность быстро падала, что Ельцин не мог не заметить.

Главной тактической ошибкой Горбачева во внутренних делах стало поощрение появления национального законодательного органа с национальной популярностью, реальными полномочиями и значительной независимостью. Ельцин и его российские сторонники гораздо быстрее, чем сам Горбачев, поняли, что этот новый, открыто избранный Совет станет естественным форумом для выражения недовольства всех видов; и Ельцин проявил себя особенно искусным в согласовании интересов России с интересами различных наций и республик. Горбачев внимательно относился к угрозе, которую такие альянсы представляли для самого Союза: но теперь было слишком поздно что-либо делать, кроме как беспокойно и неубедительно примкнуть к советским функционерам, ностальгирующим по старой партийной монополии – той самой монополии, для разрушения которой он так много сделал.

Пока Горбачев все еще искал оптимальный баланс между желаемым и возможным, выступая за «контролируемый федерализм» (характерный для Горбачева компромисс), Ельцин страстно и публично поддерживал борьбу за независимость Прибалтики. В апреле 1991 года Горбачев неохотно дал республикам право на отделение в новой конституции Союза; но эта покорность реальности лишь еще больше ослабила его, убедив консервативных противников в том, что Горбачева придется убрать, если нужно восстановить порядок. Тем временем 12 июня 1991 года Ельцин, который по своей популярности давно обогнал Горбачева в общенациональных опросах, стал президентом Российской Советской Республики – первым демократически избранным лидером России[670].

В следующем месяце, 12 июля, Верховный Совет СССР проголосовал за новый Союз: децентрализованный и предоставляющий значительную свободу действий несогласным государствам-членам. Вместе с всенародным избранием теперь открыто антикоммунистического Ельцина это, наконец, склонило чашу весов. Партийные консерваторы партии впали в отчаяние, и группа высокопоставленных чиновников – включая премьер-министра, министра обороны, министра внутренних дел и Владимира Крючкова, главу КГБ, – начала готовиться к перевороту. То, что назревает нечто подобное, к тому времени уже было в Москве секретом Полишинеля – еще 20 июня американский посол фактически предупреждал Горбачева о заговоре, но безрезультатно.

Сам путч был приурочен к ежегодному отпуску Горбачева в Крыму; последний насильно