Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

При помощи такой риторики и своего китчевого, но харизматичного публичного стиля Мечьяр привел новую партию к победе на федеральных выборах в июне 1992 года, набрав почти 40 % голосов в Словакии. Тем временем в чешских регионах новая Гражданская демократическая партия Вацлава Клауса в союзе с христианскими демократами также вышла победительницей. Поскольку Клаус стал премьер-министром чешского региона, обе автономные половины федеральной республики оказались в руках людей, которые – по разным, но взаимодополняющим причинам – не жалели бы, если бы страна разделилась. Только федеральный президент теперь отстаивал, в конституционной форме и от себя лично, идеал единой федеральной Чехословакии.

Но Вацлав Гавел уже не был так популярен – и, следовательно, не пользовался таким влиянием, – как два года назад. В свою первую официальную поездку в качестве президента он отправился не в Братиславу, а в Германию – понятный шаг в свете давней чешско-германской вражды и потребности его страны завести друзей в Западной Европе, но тактическая ошибка с точки зрения словацкой чувствительности. И Гавелу не всегда хорошо служили его помощники: в марте 1991 года его пресс-секретарь Михал Жантовски заявил, что словацкая политика все больше сосредотачивается в руках бывших коммунистов и «людей, которые вспоминают словацкое государство как золотой период словацкой нации»[676].

Жантовски не сильно ошибался в своем утверждении, но в контексте оно оказалось более чем отчасти самореализующимся. Как и другие бывшие чешские диссиденты, Гавел и его коллеги не всегда были склонны думать о словаках хорошо. Они скорее смотрели на них как на провинциальных шовинистов: в лучшем случае наивно гоняющихся за миражом суверенности, в худшем случае ностальгирующих по марионеточному государству военного времени. По иронии судьбы, Клаус не разделял таких либеральных предрассудков, и его никак не волновало прошлое Словакии. Как и Мечьяр, он был реалистом. Двое мужчин, теперь самые влиятельные политики в своих регионах, провели следующие несколько недель, якобы обсуждая условия государственного договора для федеральной Чехословакии.

Маловероятно, что они когда-либо смогли бы достичь соглашения: Мечьяр требовал права на выпуск валюты и займы для фактически суверенной Словацкой республики, мораторий на приватизацию, восстановление субсидий коммунистической эпохи и множество других мер – все это было анафемой для Клауса, упорно преследующего свой план форсированного марша к неограниченному рынку. Действительно, их встречи в июне и июле 1992 года на самом деле не являлись переговорами: Клаус утверждал, что был удивлен и расстроен выдвинутыми требованиями Мечьяра, которые вряд ли были для него секретом, учитывая многочисленные речи Мечьяра на эту тему. На практике именно Клаус подталкивал словацкого лидера к разрыву, а не наоборот.

В результате, хотя большинство словацких депутатов в Словацком национальном совете и Федеральном собрании были бы не против одобрить государственный договор, предоставляющий каждой половине страны полную автономию и равный статус в федеративном государстве, они вместо этого оказались перед свершившимся фактом. Переговоры зашли в тупик, и Клаус фактически сказал словацким собеседникам: поскольку мы, по-видимому, не можем достичь соглашения, лучше отказаться от бесплодных усилий и пойти своей дорогой. Словаки, столкнувшись с формальным воплощением собственных желаний, оказались в ловушке и уступили – во многих случаях вопреки здравому смыслу.

17 июля 1992 года Словацкий национальный совет проголосовал за принятие нового флага, новой конституции и нового названия: Словацкая Республика. Неделю спустя Клаус и Мечьяр, последний все еще немного ошеломленный собственным «успехом», договорились о разделе страны с 1 января 1993 года. В этот день Чехословакия исчезла, и две ее республики вновь появились как отдельные государства, с Клаусом и Мечьяром в качестве премьер-министров. Вацлав Гавел, чьи усилия по объединению страны становились все более тщетными – и полностью игнорировались в последние месяцы, – перестал быть президентом Чехословакии, и его «реинкарнировали» в качестве президента уменьшенной Чешской Республики[677].

Был ли развод хорош для двух партнеров, сначала оставалось неясным – ни Чешская Республика, ни Словакия не процветали в первое посткоммунистическое десятилетие. «Шоковая терапия» Клауса и национал-коммунизм Мечьяра потерпели неудачу, пусть и по-разному. Но хотя словаки и пожалели о своей связи с Владимиром Мечьяром, а звезда Клауса закатилась в Праге, ностальгия по Чехословакии никогда особенно не проявлялась. Чехословацкий развод был управляемым процессом, в котором чешские правые добились того, чего, по их словам, не хотели, в то время как словацкие популисты получили гораздо больше, чем намеревались; немногие оказались в восторге от результата, но и длительного сожаления не возникло. Как и при распаде Советского Союза, власть государства и политическая машина, которую оно породило, не находились под угрозой: они просто раздвоились.

Раздел Чехословакии стал продуктом случая и обстоятельств. Он также был делом рук человеческих. С другими личностями у власти – с другими результатами на выборах 1990 и 1992 годов – история была бы иной. Не последнюю роль в процессе сыграл чужой пример: события в Советском Союзе и на Балканах сделали раскол между двумя «национальными республиками» одного небольшого центральноевропейского государства менее абсурдным или трудновообразимым, чем он мог бы показаться в иных обстоятельствах. Если бы договор о федеральном государстве согласовали к 1992 году – если бы Чехословакия просуществовала еще несколько лет, – крайне маловероятно, что кто-либо в Праге или Братиславе увидел бы смысл в продолжении споров, когда перспектива вступления в Европейский союз поглощала бы их внимание, а кровавые расправы в соседней Боснии воздействовали бы на их умы.

XXI. Расплата

«Если в Европе когда-нибудь случится еще одна война, то она начнется из-за какой-нибудь чертовой глупости на Балканах».

Отто фон Бисмарк

«Кажется, эти враждующие крестьяне едва могли дождаться вторжения в свою страну, чтобы преследовать и убивать друг друга».

Милован Джилас, «Военное время» (1977)

«В этой борьбе мы ни при чем».

Джеймс Бейкер, госсекретарь США (июнь 1991)

«Самое худшее в коммунизме – это то, что приходит после».

Адам Михник

«Истина всегда конкретна».

Г. В. Гегель

Мирный распад Чехословакии резко контрастирует с катастрофой, постигшей в те же годы Югославию. В период с 1991 по 1999 годсотни тысяч боснийцев, хорватов, сербов и албанцев были убиты, изнасилованы или подвергнуты пыткам своими согражданами; миллионам других пришлось покинуть свои дома и отправиться в изгнание. Пробуя объяснить массовые убийства и гражданскую войну в масштабах, невиданных с 1945 года, – в стране, которую западные радикалы долгое время считали чем-то вроде образцового социалистического общества, – иностранные комментаторы обычно предлагали два противоположных объяснения.

Одна точка зрения, широко распространенная в западных СМИ и подхваченная в публичных заявлениях европейских и американских государственных деятелей, представляет Балканы как безнадежный случай, котел запутанных взаимных претензий и древней ненависти. Югославия