Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

была «обречена». Она состояла, как гласит часто цитируемое остроумное высказывание, из шести республик, пяти наций, четырех языков, трех религий и двух алфавитов, все они удерживались вместе одной партией. После 1989 года случилась простая вещь: крышку сняли, и котел взорвался.

Согласно этому объяснению, «вековые» конфликты – маркиз де Салаберри описал их в 1791 году как «неотшлифованные крайности» Европы – бурлили так же, как и столетиями раньше. Кровавая вражда, подпитываемая воспоминаниями о несправедливости и мести, охватила целую нацию. По словам госсекретаря США Лоуренса Иглбергера, выступавшего в сентябре 1992 года: «Пока боснийцы, сербы и хорваты не решат прекратить убивать друг друга, внешний мир ничего не сможет с этим поделать».

В рамках противоположной интерпретации некоторые историки и иностранные наблюдатели утверждали, напротив, что трагедия на Балканах – в значительной степени вина посторонних. Благодаря внешнему вмешательству и имперским амбициям территория бывшей Югославии на протяжении последних двух столетий оккупировалась, разделялась и эксплуатировалась в интересах других – Турции, Великобритании, Франции, России, Австрии, Италии и Германии. Если между народами региона и существовала неприязнь, то ее стоит возводить к имперским манипуляциям, а не к этнической враждебности. Именно безответственное вмешательство иностранных держав, как гласит этот аргумент, усугубило местные трудности: если бы министр иностранных дел Германии Ганс-Дитрих Геншер, например, не настаивал в 1991 году на «преждевременном» признании независимости Словении и Хорватии, боснийцы, возможно, никогда бы не последовали их примеру, Белград не вторгся бы, и десятилетие катастрофы можно было бы предотвратить.

Что бы кто ни думал об этих двух прочтениях балканской истории, поразительно, что, несмотря на их очевидную несовместимость, у них есть одна важная общая черта. Оба умаляют или игнорируют роль самих югославов, считая их жертвами либо судьбы, либо манипуляций и ошибок других. Конечно, в горах бывшей Югославии похоронено много историй, а также много плохих воспоминаний. И посторонние действительно внесли важнейший вклад в трагедию страны, хотя в основном через безответственное попустительство местным преступлениям. Но распад Югославии – напоминающий в этом отношении распад других бывших коммунистических государств – был делом рук людей, а не судьбы. И основная ответственность за трагедию лежала не на Бонне или какой-либо другой иностранной столице, а на политиках в Белграде.

Когда Иосип Броз Тито умер в 1980 году в возрасте 87 лет, Югославия, которую он собрал заново в 1945 году, была вполне реальной. Составляющие ее республики были отдельными субъектами федеративного государства, руководство которого включало в себя представителей всех этих шести республик, а также двух автономных регионов (Воеводина и Косово) в пределах Сербии. Каждый регион имел собственное прошлое, весьма отличное от других. Словения и Хорватия на севере были в основном католическими и когда-то являлись частью Австро-Венгерской империи, как и Босния, хотя последняя находилась в ее составе более короткое время. Южная часть страны (Сербия, Македония, Черногория и Босния) на протяжении столетий находилась под властью Османской Турции, что объясняет большое число мусульман в дополнение к преимущественно православным сербам.

Но эти исторические различия – совершенно реальные и углубленные опытом Второй мировой войны – ослабли в последующие десятилетия. Экономические изменения привели к тому, что до сих пор изолированное сельское население иногда неуверенно вступало в контакты в таких городах, как Вуковар или Мостар, но те же самые изменения также ускорили интеграцию, минуя старые социальные и этнические границы.

Таким образом, хотя коммунистический миф о братском единстве требовал закрывать глаза и быть глухим к воспоминаниям и разногласиям военного времени – учебники истории Югославии Тито благоразумно умалчивали о кровавых гражданских войнах, которые являлись общим прошлым страны, – выгоды такого официального молчания были очевидны. У подрастающего послевоенного поколения поощрялись мысли о себе как о «югославах», а не как о «хорватах» или «македонцах», и многие – особенно молодые, более образованные и растущее число городских жителей – переняли эту привычку[678]. Молодые интеллектуалы в Любляне или Загребе уже не особо интересовались героическим или беспокойным прошлым своих этнических предков. К 1981 году в космополитичном Сараево, столице Боснии, 20 % населения называли себя «югославами».

Босния всегда считалась самым этнически разнообразным регионом Югославии и поэтому, возможно, не была типичной. Но вся страна представляла собой переплетенный гобелен пересекающихся меньшинств. 580 000 сербов, проживавших в Хорватии в 1991 году, составляли около 12 % населения этой республики. В том же году в Боснии насчитывалось 44 % мусульман, 31 % сербов и 17 % хорватов. Даже крошечная Черногория была смесью черногорцев, сербов, мусульман, албанцев и хорватов – не говоря уже о тех, кто предпочел назвать себя «югославами» в разговоре с переписчиками. Жители этнически смешанных регионов часто имели слабое представление о национальности или религии друзей или соседей. Смешанные браки становились все более распространенными.

Действительно, «этнические» линии разлома внутри Югославии никогда не были четко определены. Языковые различия могут служить показательной иллюстрацией. Албанцы и словенцы говорят на разных языках. Македонцы говорят на македонском (т. е. болгарском, с некоторыми вариациями). Но различия между «сербской» и «хорватской» формами «сербохорватского», на которых говорило подавляющее число населения, были и остаются небольшими. Сербы используют кириллицу, а хорваты (и боснийцы) – латиницу, но за исключением некоторых литературных и научных терминов, случайных вариаций написания и разного произношения буквы «е» («йе» в «иекавской» или хорватской форме, «е» в «экавском» или сербском варианте) два «языка» идентичны. Более того, черногорцы пишут на кириллице (как сербы), но произносят на «иекавский» манер, как хорваты и боснийцы – а также сербские жители Боснии. Только исторические жители Сербии используют «экавский» вариант – и когда националистические лидеры боснийских сербов попытались после 1992 года навязать официальное «сербское» (т. е. «экавское») произношение своим собратьям-сербам в зоне, которую они вычленили из Боснии, они столкнулись с непреодолимым сопротивлением.

«Хорватский» язык, признанный в 1974 году официальным языком Республики Хорватия, – согласно требованиям «Декларации о языке» 1967 года, составленной группой интеллектуалов Загреба, – был прежде всего ярлыком идентичности: хорватским способом выразить протест против подавления Тито всех проявлений национальной идентичности в его федерации. То же самое можно сказать и об упорном стремлении некоторых сербских писателей сохранить или утвердить «чистый» сербский язык. Похоже, можно сделать обоснованный вывод: в отличие от обычных различий между диалектами одного национального языка, когда в разных местностях могут говорить очень по-разному, но образованные элиты, как правило, используют единственную «правильную» форму, в бывшей Югославии именно народ фактически говорил на одном языке со взаимозаменяемыми формами, в то время как националистическое меньшинство стремилось подчеркнуть свои особенности, упоенно и нарциссично акцентируя даже небольшие отличия.

Часто упоминаемые религиозные различия не менее обманчивы. Разница между католическими хорватами и православными сербами, например, имела гораздо большее значение в прежние века – или во время Второй мировой войны, когда усташи в Загребе использовали католицизм как оружие против сербов и евреев[679]. К 1990-м годам религиозная практика в быстрорастущих городах Югославии пошла на убыль, и