Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

class="p1">Национализм был для Милошевича способом укрепить влияние в Сербии, что подтвердилось в мае 1989 года его избранием на пост президента Сербской республики. Но для сохранения и укрепления господства Сербии над Югославией в целом ему необходимо было преобразовать саму федеральную систему. Тщательно рассчитанный баланс между различными составными республиками был сначала укреплен харизматичным руководством Тито, а затем регулярной сменой руководства Президиума. В марте 1989 года Милошевич решил разрушить этот механизм.

Протолкнув поправку к конституции Сербии, он «поглотил» доселе автономные провинции Косово и Воеводину, включив их в состав Сербии, но при этом позволив им сохранить два места в федеральном Президиуме. Отныне Сербия могла рассчитывать на четыре из восьми федеральных голосов в любом споре (Сербия, Косово, Воеводина и послушная просербская республика Черногория). Поскольку целью Милошевича было создание более унитарного (возглавляемого сербами) государства, чему, естественно, будут сопротивляться остальные четыре республики, федеральная система правления фактически оказалась в патовом положении. С точки зрения особенно Словении и Хорватии, ход событий указывал только на одно возможное решение: поскольку они больше не могли рассчитывать на продвижение или сохранение своих интересов посредством нефункциональной федеральной системы, их единственной надеждой стало дистанцироваться от Белграда, при необходимости провозгласив полную независимость.

Почему к концу 1989 года дело уже дошло до этого? В других местах выходом из коммунизма стала «демократия»: партийные функционеры и бюрократы от России до Чешской Республики за считаные месяцы превратились из номенклатурных подхалимов в бойких практиков плюралистической партийной политики. Выживание зависело от перестройки публичных пристрастий в соответствии с традиционными партийными лагерями в рамках либеральной политической культуры. Каким бы неправдоподобным ни был переход во многих конкретных случаях, он сработал. И он сработал, потому что альтернативы не существовало. В большинстве посткоммунистических стран карта «класса» была дискредитирована, и незначительные внутренние этнические противоречия не позволяли сыграть на них: новый набор общественных категорий – «приватизация», или «гражданское общество», или «демократизация» (или «Европа», которая охватывала все три) – занял большую часть новой политической территории.

Но Югославия была другой. Просто потому, что различные группы ее населения сильно перемешались (и не подверглись геноциду и перемещению, которые изменили в предыдущие десятилетия такие страны, как Польша или Венгрия), страна предлагала благодатные возможности для демагогов вроде Милошевича или Франьо Туджмана, его хорватского коллеги. Формируя свой выход из коммунизма вокруг нового политического сообщества, они могли разыграть этническую карту, больше недоступную в других местах Европы, – и заменить ею заботу о демократии.

В странах Балтии, или на Украине, или в Словакии посткоммунистические политики могли прибегнуть к национальной независимости как к пути выхода из коммунистического прошлого – строя новое государство и новую демократию одновременно – и не беспокоясь излишне о присутствии национальных меньшинств[684]. Но в Югославии распад федерации на составные части оставлял в каждой республике, за исключением Словении, значительное меньшинство или группу меньшинств, застрявших в чужой стране. При таких обстоятельствах, как только одна республика объявляла независимость, другие чувствовали бы себя обязанными последовать ее примеру. Короче говоря, Югославия теперь столкнулась с теми же неразрешимыми проблемами, которые Вудро Вильсон и его коллеги не смогли решить в Версале 70 лет назад.

Катализатором, как многие предвидели, стало Косово. На протяжении 1980-х годов здесь время от времени проходили албанские демонстрации и протесты против жестокого обращения с ними со стороны Белграда, особенно в столице Приштине. Албанские структуры были закрыты, их лидеры уволены, повседневная жизнь ограничена жесткими мерами полиции, а с марта 1989 года – комендантским часом. Поправки к сербской конституции фактически лишили албанцев, и без того угнетенных и обездоленных, какой-либо автономии или политического представительства – ход событий, отмеченный и подчеркнутый визитом Милошевича в провинцию в июне 1989 года, чтобы отпраздновать 600-ю годовщину «Битвы на Косовом поле».

В своей речи перед толпой, насчитывавшей около миллиона человек, Милошевич заверил местных сербов, что они снова «восстановили собственную государственную, национальную и духовную целостность… До сих пор благодаря своим лидерам и политикам и вассальному менталитету [сербы] чувствовали себя виноватыми перед собой и другими. Такая ситуация сохранялась годами, десятилетиями, и вот теперь мы собрались на Косовом поле, чтобы сказать, что это теперь не так». Несколько месяцев спустя, после кровавых столкновений между полицией и демонстрантами, в результате которых погибло и было ранено много людей, руководство закрыло краевую Скупщину Косово, передав регион под прямое управление Белграда.

Ход событий на крайнем юге страны напрямую влиял на решения, принимаемые в северных республиках. В лучшем случае умеренно симпатизируя бедственному положению албанцев, Любляна и Загреб были гораздо сильнее обеспокоены ростом сербского авторитаризма. На выборах в Словении в апреле 1990 года, хотя большинство избирателей все еще выступали за то, чтобы остаться в Югославии, они поддержали некоммунистических оппозиционных кандидатов, открыто критиковавших существующие федеральные структуры. В следующем месяце в соседней Хорватии новая националистическая партия получила подавляющее большинство, и ее лидер Франьо Туджман занял пост президента республики.

Последней каплей, что показательно, стал декабрь 1990 года, когда сербское руководство в Белграде – с Милошевичем во главе – без какой-либо санкции федеральных властей захватило право на 50 % всех югославских займов для покрытия задолженности по зарплате и премий федеральным служащим и рабочим государственных предприятий. Словенцы – 8 % населения, вносившие четверть федерального бюджета, – были особенно возмущены. В следующем месяце парламент Словении объявил о выходе из федеральной фискальной системы и провозгласил независимость республики, хотя и не инициировал никаких конкретных шагов по отделению от Югославии. В течение месяца хорватский парламент сделал то же самое (македонский парламент в Скопье должным образом вторил ему).

Последствия этих событий были поначалу неясны. Значительное сербское меньшинство в Юго-Восточной Хорватии – особенно в давно существующем приграничном регионе Краина с его сербским населением – уже вступало в столкновения с хорватской полицией и взывало к Белграду о помощи против угнетения со стороны «усташей». Но удаленность Словении от Белграда и присутствие менее чем 50 000 сербов в республике давали основания надеяться на возможность мирного выхода. Мнения за рубежом разделились: Вашингтон, который приостановил всю экономическую помощь Югославии из-за сербских мер в Косово, тем не менее публично выступил против любых шагов по отделению.

Предваряя приезд президента Буша в Киев несколько недель спустя, госсекретарь Джеймс Бейкер посетил Белград в июне 1991 года и заверил его правителей, что США поддерживают «демократическую и единую Югославию». Но к тому времени «демократическая и единая» Югославия стала оксюмороном. Через пять дней после выступления Бейкера Словения и Хорватия взяли под контроль свои границы и инициировали односторонний выход из федерации при подавляющей поддержке граждан и молчаливом содействии ряда видных европейских государственных деятелей. В ответ федеральная армия двинулась к новой словенской границе. Югославская война должна была вот-вот начаться.

Или, скорее, югославские войны, поскольку их было пять. Югославское нападение на Словению в 1991 году длилось