Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

только в сельской местности связь между религией и национальными чувствами все еще оставалась. Многие боснийцы, якобы мусульмане, были полностью секуляризированы – и в любом случае имели мало общего с мусульманами-албанцами (далеко не все албанцы были мусульманами, правда, этот факт в значительной степени остался незамеченным их врагами). Поэтому, хотя нет сомнений в том, что старая османская практика определения национальности по религии оставила свой след, в основном преувеличивая место православного христианства среди южных славян, в реальности эти границы все больше размывались.

Хотя старшее поколение югославов продолжало придерживаться многих предрассудков более раннего времени – будущий президент Хорватии Франьо Туджман был особенно щедр в своих предрассудках, презирая и мусульман, и сербов, и евреев, – вероятно, единственной всеобщей дискриминацией в последние годы была та, что направлялась против албанского меньшинства на юге, которое многие словенцы, хорваты, сербы, македонцы и черногорцы критиковали как преступное и ленивое. Эти настроения сильнее всего проявлялись в Сербии[680].

На то имелось несколько причин. Албанцы были самой быстрорастущей группой в стране. Если в 1931 году албанцы составляли всего 3,6 % населения Югославии, то к 1948 году их было уже 7,9 % (из-за послевоенной иммиграции из соседней Албании). К 1991 году, благодаря гораздо более высокому уровню рождаемости (в одиннадцать раз больше, чем у сербов или хорватов[681]), предполагаемые 1 728 000 албанцев в Югославии составляли 16,6 % от общей численности населения Сербии. Большинство албанских граждан Югославии проживали в Сербии, в автономном крае Косово, где составляли 82 % местного населения и значительно превосходили по численности 194 000 сербов, хотя именно последние пользовались лучшими рабочими местами, жильем и другими социальными привилегиями.

Косово имело историческое значение для сербских националистов как последний оплот средневековой Сербии в защите от турок и место исторического поражения в битве 1389 года. Преобладание здесь албанцев рассматривалось некоторыми сербскими интеллектуалами и политиками как демографически тревожное и исторически провокационное – особенно потому, что оно перекликалось с вытеснением сербов в качестве крупнейшей диаспоры мусульманами в соседней Боснийской республике. Сербы, как казалось, проигрывали в соревновании с ранее подчиненными меньшинствами, извлекшими выгоду из жесткого обеспечения Тито равенства в рамках федерации[682]. Косово было потенциально взрывоопасной проблемой по причинам, лишь отдаленно связанным с «вековыми» балканскими распрями. Как проницательно сказал югославскому гостю во Франции Андре Мальро еще в 1960-е годы: «Le Kosovo c’est votre Algérie dans l’Orléanais»[683].

В то время как сербская неприязнь к албанцам подпитывалась территориальной близостью и неуверенностью, на крайнем севере Югославии растущая враждебность к беспомощным южанам была этнически неизбирательной и основывалась не на национальности, а на экономике. Как и в Италии, в Югославии более процветающий север все с большим раздражением смотрел на обедневших южан, поддерживаемых – как казалось – трансфертами и субсидиями за счет более производительных сограждан. Контраст между богатством и бедностью в Югославии становился весьма резким: и он провокационно коррелировал с географией.

В то время как Словения, Македония и Косово представляли примерно одинаковую долю (8 %) населения страны, в 1990 году крошечная Словения обеспечивала 29 % общего экспорта Югославии, Македония производила всего 4 %, а Косово – 1 %. Насколько можно почерпнуть из официальных югославских данных, ВВП на душу населения в Словении был вдвое больше, чем в Сербии, в три раза больше, чем в Боснии, и в восемь раз больше, чем в Косово. В Альпийской Словении уровень неграмотности в 1988 году составлял менее 1 %; в Македонии и Сербии он вышел на показатель 11 %. В Косово он составлял 18 %. В Словении к концу 1980-х годов уровень детской смертности составлял 11 смертей на 1000 рождений. В соседней Хорватии – 12 на 1000; в Боснии – 16 на 1000. Но в Сербии показатель равнялся 22 на 1000, в Македонии – 45 на 1000 и в Косово – 52 на 1000.

Эти цифры говорят о том, что Словения и (в меньшей степени) Хорватия уже сравнялись с менее благополучными странами Европейского сообщества, в то время как Косово, Македония и сельская Сербия больше напоминали регионы Азии или Латинской Америки. Если словенцы и хорваты чувствовали себя в общем югославском доме все менее уютно, то это происходило не из-за возрождения глубоко укоренившихся религиозных или языковых чувств или взлета этнического партикуляризма. Они пришли к убеждению, что им было бы намного лучше управлять собственными делами, не принимая во внимание нужды и интересы неуспевающих югославов на юге.

Личный авторитет Тито и его рьяное подавление серьезной критики держали такое инакомыслие далеко вне поля зрения общественности. Но после его смерти ситуация быстро ухудшилась. В 60-е и начале 70-х, когда западноевропейский бум высасывал югославскую рабочую силу и отправлял обратно значительные денежные переводы в твердой валюте, перенаселение и неполная занятость на юге представляли меньшую проблему. Однако с конца 70-х югославская экономика начала разваливаться. Как и другие коммунистические государства, Югославия была в большом долгу перед Западом: но в то время как Варшава или Будапешт продолжали заимствования иностранной валюты, в Белграде вместо этого прибегли к печатанию все большего и большего объема собственной. В течение 1980-х годов страна неуклонно двигалась к гиперинфляции. К 1989 году годовой уровень инфляции составил 1240 % и продолжал расти.

Экономические ошибки совершались в столице, Белграде, но их последствия ощущались и вызывали негодование прежде всего в Загребе и Любляне. Многие хорваты и словенцы, как коммунисты, так и некоммунисты, считали, что им будет лучше принимать собственные экономические решения, свободные от коррупции и кумовства правящих кругов в федеральной столице. Эти настроения усугублялись растущим страхом, что небольшая группа аппаратчиков вокруг Слободана Милошевича, доселе малоизвестного президента Союза коммунистов в его родной Сербии, попробует взять власть в политическом вакууме, возникшем после смерти Тито, – пробуждая и манипулируя сербскими национальными чувствами.

Поведение Милошевича не было по своей сути необычным для коммунистических лидеров тех лет. В ГДР коммунисты, как мы видели, стремились заслужить расположение, взывая к славе Пруссии XVIII века, а «национальный коммунизм» уже несколько лет демонстрировался в соседних Болгарии и Румынии. Когда Милошевич подчеркнуто приветствовал патриотический Меморандум от Сербской академии искусств и наук в 1986 году и посетил Косово в следующем году, чтобы показать свою симпатию к сербским жалобам на албанский «национализм», его расчеты не сильно отличались от расчетов других восточноевропейских коммунистических лидеров того времени. В эпоху Горбачева, когда идеологическая легитимность коммунизма и его правящей партии быстро угасала, патриотизм предлагал альтернативный способ удержать власть.

Но тогда как в остальной Восточной Европе это обращение к национализму и заодно к национальным воспоминаниям могло лишь вызвать беспокойство у иностранцев, в Югославии за это пришлось бы платить у себя дома. В 1988 году Милошевич, чтобы укрепить свои позиции в Сербской республике, начал открыто поощрять националистические митинги, на которых впервые за четыре десятилетия публично демонстрировались знаки отличия четников военного времени – напоминание о прошлом, которое Тито подавлял, и шаг, рассчитанный на то, чтобы вызвать настоящее беспокойство, особенно среди хорватов.