Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

фактически уже не отвечал ни за что. Девять дней спустя, 17 декабря, Горбачев встретился с Ельциным, и они согласились (или, скорее, Горбачев признал), что Советский Союз должен быть официально упразднен: его министерства, посольства и армии должны перейти под контроль России, его место в международном праве должна унаследовать Российская республика.

Двадцать четыре часа спустя Горбачев объявил о своем намерении покинуть пост президента СССР. 25 декабря 1991 года российский флаг заменил советские знаки отличия на крыше Кремля: Михаил Горбачев передал свои полномочия верховного главнокомандующего президенту России Ельцину и ушел в отставку. За сорок восемь часов Горбачев освободил свой кабинет, и Ельцин переехал в него. В полночь 31 декабря 1991 года Союз Советских Социалистических Республик прекратил свое существование.

Исчезновение Советского Союза стало примечательным событием, не имеющим аналогов в современной истории. Не случилось ни внешней войны, ни кровавой революции, ни природной катастрофы. Крупное промышленное государство – военная сверхдержава – просто рухнуло: его авторитет иссяк, его институты испарились. Распад СССР не был полностью свободен от насилия, как мы видели в Литве и на Кавказе; и в последующие годы в некоторых независимых республиках вспыхнут еще боевые действия. Но в основном крупнейшая страна мира сошла со сцены почти без сопротивления. Конечно, правильно называть эти события бескровным отступлением от Империи, но такое определение едва ли отразит неожиданную легкость всего процесса.

Почему же тогда все произошло настолько безболезненно? Почему после десятилетий внутреннего насилия и внешней агрессии первое в мире социалистическое общество рухнуло, даже не попытавшись защитить себя? Один из ответов, конечно, заключается в том, что его изначально никогда не было: по словам историка Мартина Малиа, «социализма не существует, а Советский Союз его построил». Но если это объясняет тщетность коммунистической власти в государствах-сателлитах, удерживаемой ничем иным, как тенью Красной армии, этого недостаточно, чтобы объяснить, что произошло на самой имперской родине. Даже если общество, якобы построенное коммунизмом, являлось, по сути, фальшивкой, то ленинское государство, в конце концов, было вполне реальным. И это был отечественный продукт.

Часть ответа заключается в случайном успехе Михаила Горбачева в уничтожении административного и репрессивного аппарата, от которого зависело советское государство. Как только партия потеряла свою власть, как только стало ясно, что армия или КГБ не будут использованы, чтобы без пощады сломить критиков режима и наказать инакомыслящих – а это стало ясно в 1991 году, – на первый план вышли естественные центробежные тенденции огромной сухопутной империи. Лишь тогда стало очевидно – несмотря на 70 лет энергичных заявлений об обратном, – что на самом деле не существовало коммунистического общества как такового: только увядающее государство и его беспокойные граждане.

Но – и это второе объяснение – советское государство на самом деле не исчезло. СССР, скорее, распался на множество небольших государств-преемников, большинством из которых управляли опытные коммунистические автократы, чьим первым инстинктом было воспроизводить и навязывать те системы и власть, которыми они до сих пор руководили как советские управленцы. В большинстве республик-преемников не случилось «перехода к демократии», он произошел – если вообще произошел – несколько позже. Авторитарная государственная власть, единственный вид, который большинство жителей советской империи когда-либо знали, была не столько свергнута, сколько сокращена. Снаружи все выглядело как драматическая трансформация, но изнутри последствия оказались гораздо менее радикальными.

Более того, в то время как местные коммунистические секретари, которые так плавно превратились в президентов национальных государств, имели все основания действовать решительно, чтобы защитить свою вотчину, советские власти в центре не обладали территорией, которая нуждалась бы в защите. Все, что они могли предложить, это возврат к дряхлым структурам, которые Горбачев так рьяно демонтировал; неудивительно, что у них не хватило воли к борьбе[673]. Единственным бывшим коммунистическим лидером, имевшим опору в Москве, являлся Борис Ельцин; он, как мы видели, и правда действовал решительно, но от имени возрождающейся «России».

Таким образом, расцвет государств-преемников не следует толковать как доказательство того, что Советский Союз рухнул под тяжестью доселе неактивного, недавно пробудившегося национализма в составлявших его республиках. За исключением стран Балтии, чья траектория больше напоминала траекторию их западных соседей, советские республики сами являлись продуктом советского планирования и, как мы видели, в большинстве случаев оказались довольно сложными в этническом отношении. Даже в новых независимых государствах проживало много уязвимых меньшинств (особенно русских) – бывшие советские граждане, которые имели веские причины сожалеть об утрате «имперской» защиты и которые явно неоднозначно отнеслись к своим новым обстоятельствам.

Они были не одиноки. Когда президент Джордж Буш посетил Киев 1 августа 1991 года, он открыто рекомендовал украинцам оставаться в Советском Союзе. «Некоторые, – заявлял он, – призывают Соединенные Штаты сделать выбор между поддержкой президента Горбачева и поддержкой лидеров, стремящихся к независимости по всему СССР. Я считаю это ложным выбором. Президент Горбачев добился поразительных вещей… Мы будем поддерживать самые крепкие отношения с советским правительством Горбачева». Эта довольно неуклюжая попытка подстраховать все более уязвимого советского президента не была равносильна одобрению Советского Союза… но она была опасно близка к этому.

Публично озвученное предостережение американского президента – еще одно полезное напоминание об ограниченной роли, которую США сыграли в этих событиях. Вопреки самодовольной риторике, вошедшей в американскую общественную историю, Вашингтон не «сверг» коммунизм – коммунизм рухнул сам по себе. Между тем, если украинская аудитория проигнорировала совет Буша и через несколько месяцев подавляющим большинством проголосовала за выход из Союза навсегда, это произошло не из-за внезапного всплеска патриотического энтузиазма. Независимость Украины, или Молдовы, или даже Грузии была вопросом не столько самоопределения, сколько самосохранения – как оказалось, прочной базой для строительства государства, но плохой основой для демократии.

Ничто в жизни Советского Союза не стало таким советским, как выход из него. То же самое можно сказать и о распаде Чехословакии, о «бархатном разводе» между словаками и чехами, который мирно и полюбовно завершился 1 января 1993 года. На первый взгляд это может показаться хрестоматийным примером естественного натиска этнических чувств в вакууме, оставленном коммунизмом: «возвращение истории» в форме национального возрождения. И, конечно, именно так это афишировалось многими местными действующими лицами. Но при более близком рассмотрении раздел Чехословакии на два соседних государства – Словакию и Чешскую Республику – еще раз иллюстрирует ограничения такой интерпретации на примере провинциального масштаба и в самом сердце Европы.

Недостатка в «истории», на которую можно ссылаться, не было. Чехи и словаки, какими бы неразличимыми они ни казались озадаченным чужакам, имели весьма разное прошлое. Богемия и Моравия – исторические территории, входящие в состав чешских земель, – могли похвастаться не только замечательным средневековым и ренессансным прошлым в самом сердце Священной Римской империи, но и выдающейся долей в индустриализации Центральной Европы. В австрийской половине империи Габсбургов чехи наслаждались растущей автономией и заметным