Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

свергнутый партийный лидер, Никита Хрущев, также отдыхал на советском юге, когда соратники в Москве неожиданно отстранили его от должности. Так заговорщики 1991 года беззастенчиво вернулись к ранней советской практике. 17 августа Горбачеву предложили согласиться на передачу своих президентских полномочий «Чрезвычайному комитету». Когда он отказался, 19 августа Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) объявил, что президент не может осуществлять свои обязанности «по состоянию здоровья» и что Комитет, таким образом, принимает на себя все властные полномочия. Вице-президент СССР Геннадий Янаев подписал указ, лишавший Горбачева полномочий, в стране объявили шестимесячное «чрезвычайное положение».

Но хотя Горбачев был беспомощен, фактически являясь пленником на своей черноморской вилле на южном берегу Крыма, заговорщики вряд ли находились в лучшем положении. Во-первых, сам факт того, что им пришлось объявить чрезвычайное положение, а фактически военное положение, чтобы заменить одного коммунистического лидера другим, продемонстрировал, насколько развалились традиционные структуры Советского Союза. Заговорщики не имели единодушной поддержки собственных организаций – что особенно важно, большинство старших офицеров КГБ отказались поддержать Крючкова. И хотя не было никаких сомнений относительно того, против чего выступали заговорщики, они никогда не могли четко определить, за что именно боролись.

Кроме того, заговорщики неумышленно стали карикатурой на все, что было не так с советским прошлым: старые, седые люди эпохи Брежнева, медлительные и деревянные в речах, оторванные от изменений в стране, часы которой они неуклюже пытались повернуть на 30 лет назад. В прошлые времена, когда такие люди плели интриги в Кремле, их не видела общественность, а появление ограничивалось отдаленными трибунами на публичных церемониях. Теперь, однако, им пришлось показываться на телевидении и выходить к прессе, чтобы объяснять и защищать свои действия, – и публике предоставили полноценную возможность наблюдать крупным планом физиономию официального социализма в его слабоумии.

Тем временем Борис Ельцин воспользовался моментом. Его положение еще больше укрепилось благодаря личной встрече с Джорджем Бушем во время визита американского президента в СССР всего тремя неделями ранее. 19 августа он публично осудил захват Кремля как государственный переворот и возглавил кампанию сопротивления, руководя операциями из своей штаб-квартиры в российском парламенте и призывая собравшиеся вокруг него толпы встать на защиту демократии против танков. На глазах у собравшихся международных СМИ Ельцин вел длительные беседы и переговоры с мировыми лидерами – все, кроме одного, предложили ему свою полную публичную поддержку и старательно воздерживались от признания все более изолированных заговорщиков[671].

Сопротивление было не простой формальностью: в ночь с 20 на 21 августа трое демонстрантов погибли в столкновениях с армией. Но лидеры переворота, утратив общественную инициативу, теперь начали терять самообладание. Они не имели широкой поддержки вооруженных сил, которая была им необходима для обеспечения безопасности страны, и с каждым часом противостояния на улицах Москвы (и Ленинграда) они теряли свой важнейший актив: страх. Вместо того чтобы испугаться событий в Кремле, демократы и националисты воодушевились ими: 20 августа, в разгар неопределенности, Эстония объявила себя независимой, Латвия последовала ее примеру днем позже. 21 августа один из лидеров переворота Борис Пуго (министр внутренних дел и бывший глава КГБ в Латвии) покончил с собой; по приказу Ельцина его коллег арестовали. В тот же день измученный и встревоженный Горбачев был доставлен в Москву.

Формально Горбачев восстановил свои полномочия, но на самом деле все изменилось навсегда. Коммунистическая партия Советского Союза (КПСС) была окончательно дискредитирована – только 21 августа партийные ораторы публично осудили переворот своих коллег, но к тому времени заговорщики уже сидели в тюрьме, а Ельцин воспользовался фатальными колебаниями партии, чтобы запретить ее деятельность в пределах Российской Федерации. Горбачев, который казался ошеломленным и растерянным, когда его видели на публике, по понятным причинам медленно осознавал значение этих событий. Вместо того чтобы хвалить Ельцина, российский парламент или российский народ за их успех, он говорил перед камерами о перестройке и незаменимой роли партии в обновлении, продвижении реформ и т. д.

Этот подход все еще хорошо работал на Западе, где все думали (и надеялись), что после неудавшегося переворота все будет продолжаться так же, как и прежде. Но в самом Советском Союзе анахроничные повторения Горбачевым невыполненных целей и его очевидная неблагодарность к своим спасителям стали откровением. Общество увидело человека, которого застигла врасплох История, и он этого не осознавал. Для многих россиян события августа воспринимались как настоящая революция, подлинно народное восстание не за реформаторов и их партию, а против них: КПСС, как кричали демонстранты Горбачеву, когда он запоздало прибыл в российский парламент, была «преступной организацией», чьи министры пытались опрокинуть конституцию. К тому времени, когда смирившийся Горбачев понял суть происходящего, приостановил деятельность КПСС и (24 августа) ушел с поста ее Генерального секретаря, стало уже слишком поздно. Коммунизм теперь был неактуален, как и Михаил Горбачев.

Конечно, бывший Генеральный секретарь все еще оставался президентом Советского Союза. Но актуальность непосредственно Союза теперь находилась под прямым вопросом. Неудавшийся путч стал последним и самым сильным импульсом к разделению. Между 24 августа и 21 сентября Украина, Беларусь, Молдова, Азербайджан, Киргизия, Узбекистан, Грузия, Таджикистан и Армения последовали примеру прибалтийских республик и объявили себя независимыми от Советского Союза – большинство из них сделали это в смутные и неопределенные дни после возвращения Горбачева[672] в советскую столицу. Следуя примеру Кравчука на Украине, региональные первые секретари, такие как Нурсултан Назарбаев в Казахстане, Аскар Акаев в Киргизии, Гейдар Алиев в Азербайджане, Станислав Шушкевич в Беларуси и другие, предусмотрительно дистанцировались от давней партийной принадлежности и заняли руководящие должности в новых государствах, позаботившись о том, чтобы как можно быстрее национализировать все местные партийные активы.

Горбачеву и Верховному Совету в Москве оставалось лишь принять реальность, признать новые государства и неуклюже предложить еще одну «новую» конституцию, которая объединила бы независимые республики в некоем подобии конфедеративного устройства. Тем временем, в нескольких сотнях метров от них, Борис Ельцин и российский парламент создавали независимую Россию. К ноябрю Ельцин взял под контроль практически всю финансовую и экономическую деятельность на российской территории. Советский Союз теперь был государством-оболочкой, лишенным власти и ресурсов.

К этому моменту основные институты СССР либо находились в руках независимых государств, либо прекратили свое существование: 24 октября КГБ был официально упразднен. Когда Горбачев предложил новый «Договор об экономическом сообществе суверенных государств», большинство независимых республик просто отказались его подписывать. На октябрьских сессиях Верховного Совета СССР западные республики отсутствовали. Наконец, 8 декабря президенты и премьер-министры России, Украины и Белоруссии – основных славянских государств советской империи – взяли на себя смелость встретиться под Минском и денонсировать Союзный договор 1922 года, фактически упразднив Советский Союз. Вместо него они предложили создать Содружество Независимых Государств (СНГ).

Услышав об этом, Горбачев в Москве гневно осудил такой шаг как «незаконный и опасный». Но мнение президента Советского Союза больше никого не волновало: как сам Горбачев наконец осознал, он