Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Словакам, напротив, похвастаться было особенно нечем. На протяжении веков управляемые из Будапешта, они не имели никакой отличительной национальной истории – в венгерской половине империи их считали не «словаками», а славяноязычными крестьянами сельской Северной Венгрии. Городские жители словацкого региона были преимущественно немцами, венграми или евреями: не случайно крупнейший город в этом районе, невзрачная агломерация на Дунае в нескольких километрах к востоку от Вены, была известна под разными именами: Пресбург (среди немецкоговорящих австрийцев) или Пожонь (среди венгров). Только с обретением Чехословакией независимости в 1918 году и несколько неохотным согласием словаков на включение в ее состав он стал вторым городом нового государства и получил название Братислава.

Межвоенная Чехословацкая Республика была демократической и либеральной по преобладающим региональным стандартам, но ее централизованные институты сильно благоприятствовали чехам, которые занимали почти все властные и влиятельные позиции. Словакия была всего лишь провинцией, бедной и довольно неблагополучной. Тот самый импульс, который заставил многих из трех миллионов немецкоговорящих граждан страны слушать пронацистских сепаратистов, также побудил часть из двух с половиной миллионов словаков Чехословакии с симпатией смотреть на словацких популистов, требующих автономии и даже независимости. В марте 1939 года, когда Гитлер поглотил чешские регионы в виде «Протектората Богемии и Моравии», было создано авторитарное, клерикальное словацкое марионеточное государство под руководством отца Йозефа Тисо. Первое независимое государство Словакия возникло, таким образом, по приказу Гитлера и на трупе Чехословацкой Республики.

Насколько популярной была словацкая «независимость» военного времени, трудно сказать задним числом. В послевоенные годы она была дискредитирована как собственными действиями (Словакия депортировала в лагеря смерти практически все довоенное еврейское население, насчитывавшее 140 000 человек), так и тесной зависимостью от нацистского покровителя. После освобождения Чехословакию восстановили как единое государство, и проявления словацкого национализма не одобрялись. Действительно, в ранние сталинские годы «словацкий буржуазный национализм» был одним из обвинений, выдвинутых против предполагаемых подсудимых на готовящихся тогда показательных процессах – Густав Гусак провел шесть лет в тюрьме по этому обвинению.

Но со временем коммунисты в Чехословакии, как и в других местах, увидели преимущество поощрения национального чувства в умеренной степени. Отражая растущие настроения в Братиславе, реформаторы 1968 года (многие из них были словацкого происхождения) предложили, как мы видели, новую федеральную конституцию, которая включала бы две отдельные республики – Чешскую и Словацкую; из всех существенных нововведений, обсуждавшихся или внедренных во время Пражской весны, это оказалось единственным, пережившим последующую «нормализацию». Первоначально относившиеся к католической сельской Словакии как к враждебной территории, партийные власти теперь благоволили ей (см. главу XIII).

Отсталость Словакии – или, скорее, отсутствие там большого скопления образованных городских жителей среднего класса – теперь работала ей на пользу. С меньшим количеством автомобилей или телевизоров и худшими коммуникациями, чем в более развитых западных провинциях, словаки казались менее уязвимыми для иностранного влияния, чем радикалы и диссиденты из Праги с их доступом к иностранным СМИ. Соответственно, они гораздо меньше пострадали от репрессий и чисток 1970-х. Теперь именно чехи оказались в фокусе официальной немилости[674].

Учитывая эту историю, распад Чехословакии после 1989 года воспринимался если не предрешенным результатом, то, по крайней мере, логическим итогом десятилетий взаимной неприязни: подавляемой и эксплуатируемой при коммунизме, но не забытой. Однако это было не так. Три года, отделяющие конец коммунизма от окончательного раскола, каждый опрос общественного мнения показывал, что большинство чехов и словаков поддерживали некую форму единого чехо-словацкого государства. Политический класс также не сильно разделялся по этому вопросу: и в Праге, и в Братиславе с самого начала являлось предметом широкого консенсуса, что новая Чехословакия будет федерацией со значительной автономией для ее отдельных частей. А новый президент Вацлав Гавел был твердым и очень публичным сторонником сохранения чехов и словаков в одной стране.

Первоначальная незначительность «национального» вопроса видна из результатов первых свободных выборов в июне 1990 года. В Богемии и Моравии «Гражданский форум» Гавела получил половину голосов, а большую часть оставшихся разделили между собой коммунисты и христианские демократы. В Словакии картина была более сложной: родственная Гражданскому форуму партия «Общественность против насилия» (PAV) создала крупнейшую фракцию, но значительная доля голосов разделилась между христианскими демократами, коммунистами, венгерскими христианскими демократами и «зелеными»[675]. Но недавно возродившаяся Словацкая Национальная партия набрала всего 13,9 % на выборах в Словацкий национальный совет, 11 % на выборах делегатов Федерального собрания (парламента). Менее одного словацкого избирателя из семи отдали свой голос за единственную партию, которая выступала за разделение страны на этнические составные части.

Но в 1991 году Гражданский форум начал распадаться. Альянс, основанный на общем враге (коммунизме) и популярном лидере (Гавеле), теперь лишился базы: коммунизм исчез, а Гавел стал президентом Республики, якобы находящимся вне политической борьбы. Политические разногласия между бывшими соратниками теперь вышли на первый план, и доктринальные сторонники свободного рынка во главе с министром финансов Вацлавом Клаусом (самопровозглашенным тэтчеристом) приобретали все большее влияние. В апреле 1991 года, после одобрения парламентом закона о приватизации государственных предприятий, Гражданский форум раскололся, и фракция Клауса (доминирующая) стала Гражданской демократической партией.

Клаус был полон решимости быстро вести страну вперед к «капитализму». Но в то время как в чешских землях для такой цели имелся реальный электорат, в Словакии ситуация обстояла иначе. Приватизация, свободный рынок и сокращение государственного сектора не привлекали большинство словаков, которые гораздо сильнее, чем чехи, зависели от рабочих мест на неприбыльных, устаревших государственных заводах, шахтах и фабриках – «предприятиях», для продукции которых больше не существовало защищенного рынка и которые вряд ли привлекли бы иностранный капитал или частных инвесторов. В глазах определенных деловых и политических кругов в Праге Словакия являлась обременительным наследством.

Тем временем Public Against Violence (PAV, «Общественность против насилия») также распалась по аналогичным причинам. Ее наиболее эффективной публичной фигурой теперь был Владимир Мечьяр, бывший боксер, сыгравший относительно незначительную роль в событиях 1989 года, но с тех пор показавший себя гораздо более искусным, чем его коллеги, в маневрировании на мелях демократической политики. После июньских выборов он сформировал правительство в Словацком национальном совете, но его отвратительное поведение привело к расколу в коалиции, и Мечьяра заменил католический политик Ян Чарногурский. Мечьяр покинул PAV, сформировав вместо этого собственное «Движение за демократическую Словакию».

С осени 1991 года по лето 1992 года представители чешской и словацкой администраций вели длительные переговоры, стремясь согласовать основу для децентрализованной, федеральной конституции, которую явно предпочитало большинство политиков и избирателей с обеих сторон. Но Мечьяр, чтобы сформировать электоральную базу для себя и своей партии, теперь занялся делом словацкого национализма – темой, к которой он ранее не проявлял большого интереса. Словакам, сообщал он своим слушателям, вредили чешские планы по приватизации,