Европа после Второй Мировой. 1945-2005 гг. Полная история - Тони Джадт

Ни у кого, ни на Востоке, ни на Западе, не было плана действий на случай, если ГДР начнет разрушаться; и не существовало никаких наметок объединения Германии. Но советский лидер, в отличие от его западных коллег, не имел хороших вариантов. Он не мог реально надеяться предотвратить немецкое единство, кроме как отменив свои благожелательные публичные заявления последних лет и серьезно подорвав собственный авторитет. Он изначально выступал против поглощения объединенной Германии НАТО; и даже после того, как он признал это в принципе[649], продолжал настаивать на том, чтобы войскам НАТО не разрешали продвигаться на 300 километров к востоку от польской границы – что госсекретарь США Джеймс Бейкер фактически и обещал своему советскому коллеге в феврале 1990 года. Но когда это обещание позже нарушили, Горбачев был бессилен вмешаться.

Все, что он смог сделать, – это получить, в буквальном смысле, плату за свои уступки. Как и предвидел западногерманский канцлер, СССР был открыт для финансовых аргументов. Горбачев сначала пытался получить 20 миллиардов долларов «отступных», прежде чем, наконец, согласиться примерно на восемь миллиардов долларов и еще два миллиарда долларов в виде беспроцентных кредитов. В целом с 1990 по 1994 год Бонн перевел Советскому Союзу (а позднее и России) эквивалент 71 миллиарда долларов (еще 36 миллиардов долларов были направлены бывшим коммунистическим государствам Восточной Европы). Гельмут Коль также согласился смягчить советские (и польские) опасения по поводу немецкого ирредентизма[650], пообещав признать восточные границы своей страны постоянными, что и было закреплено в следующем году в Договоре с Польшей.

Обеспечив себе наилучшие из возможных условий, СССР согласился уйти из ГДР. Играя роль Сидни Гринстрита для вашингтонского Богарта[651], Советский Союз извлек максимум из текущей ситуации и отказался от своего маленького, обиженного восточногерманского приятеля, продемонстрировав должное возмущение, но без реальных сожалений. Было разумнее построить стратегические отношения с дружественной и благодарной новой Германией, чем сделать из нее врага, и с советской точки зрения объединенная Германия, крепко схваченная – и заключенная – в западных объятиях, была не таким уж плохим результатом.

ГДР не очень любили. Но ее исчезновение все же вызвало отклик в сердцах. В дополнение к западногерманским интеллектуалам, таким как Гюнтер Грасс и Юрген Хабермас, которые боялись за душу воссоединенной «великой» Германии[652], многие восточные немцы, которые не знали другой родины, испытывали смешанные чувства, когда «их» Германия ушла у них из-под ног. В ГДР выросло два поколения. Они могли не верить в ее вопиюще абсурдные описания, но они не могли оставаться полностью глухими к официальной пропаганде. Мы не должны удивляться, узнав, что еще долго после 1989 года дети в средних школах Восточной Германии продолжали верить, что войска Восточной Германии сражались вместе с Красной армией, чтобы освободить свою страну от Гитлера.

Это внедренное заблуждение было частью ключевой идентичности ГДР и нисколько не облегчало дезориентированным бывшим гражданам переход «обратно» в Германию, тем болеечто «их» Германия систематически вычеркивалась из официальной памяти. Названия городов, улиц, зданий и округов меняли, часто возвращая варианты, существовавшие до 1933 года. Ритуалы и мемориалы были восстановлены. Однако это не походило на восстановление истории, произошло скорее ее стирание – как будто ГДР никогда не существовало. Когда Эриха Мильке привлекли к ответственности и осудили по обвинению в убийстве, то речь шла не о преступлениях, которые он санкционировал как глава Штази, а о политическом убийстве, совершенном в 1930-х годах, доказательством которого послужили нацистские протоколы допросов.

Другими словами, вместо того чтобы разбираться в сложной истории ГДР, ее бывших подданных поощряли забыть ее – ироническое повторение эпохи забвения Западной Германии в 50-е[653]. И как в первые годы Федеративной Республики, так и после 1989 года ожидалось, что процветание снимет все вопросы. Германия купит себе выход из истории. Конечно, ГДР определенно подходила для такого лечения. Это касалось не только разваливающихся зданий – большая часть материальной инфраструктуры оказалась в упадке. 40 % жилых домов были построены до 1914 года (в Западной Германии в 1989 году их было меньше 20 %); в четверти всех домов отсутствовали ванны, в одной трети туалет находился на улице, и более 60 % домов не имели какой-либо формы центрального отопления.

Как и в отношениях с Москвой, Бонн ответил вливанием значительных финансов в решение проблем. За три года после объединения общие трансферы из Западной в Восточную Германию составили эквивалент 1200 миллиардов евро; к концу 2003 года стоимость поглощения бывшей ГДР достигла 1,2 триллиона евро[654]. Восточные немцы субсидировались в Федеративной Республике: их рабочие места, пенсии, транспорт, образование и жилье обеспечивались огромным ростом расходов правительства. В краткосрочной перспективе это сработало – подтвердив веру восточных немцев не столько в свободный рынок, сколько в неисчерпаемые ресурсы западногерманской казны. Но после первого восторга от воссоединения многих «осси»[655] оттолкнул покровительственный триумфализм западных «кузенов» – чувство, которым бывшие коммунисты воспользуются с некоторым успехом на будущих выборах.

Между тем, чтобы не расстраивать западногерманских избирателей – далеко не все из которых приветствовали объединение с чистым энтузиазмом, – Коль решил не повышать налоги[656]. Вместо этого, чтобы выполнить свои огромные новые обязательства, Федеративной Республике – до сих пор имевшей существенный профицит платежного баланса – пришлось выбрать дефицит. Бундесбанк, ошеломленный инфляционным воздействием такой политики, соответственно начал с 1991 года повышать процентные ставки – как раз в тот момент, когда немецкую марку окончательно привязали к запланированной европейской валюте. Побочный эффект этих процентных ставок – рост безработицы и замедление экономического роста – ощущался не только в Германии, но и во всей Европейской валютной системе. По сути, Гельмут Коль экспортировал стоимость объединения своей страны, а европейским партнерам Германии пришлось разделить бремя.

Уступки Михаила Горбачева Германии, несомненно, способствовали ослаблению его внутреннего положения – действительно, он предупреждал Джеймса Бейкера, что объединенная Германия в НАТО может «стать концом перестройки». Потерю других восточноевропейских государств-сателлитов еще можно было списать на неудачу, но отказ от Германии выглядел как беспечность. Советский министр обороны маршал Сергей Ахромеев был убежден, что Горбачев мог бы получить лучшие условия от Запада, если бы вовремя обратил внимание на ситуацию; и в этом мнении он не был одинок. Но это, конечно, была проблема Горбачева: к концу 1980-х годов он настолько погрузился во внутренние перипетии, что, когда внезапно возникли сложности на «ближнем Западе» СССР, просто в возрастающей степени предоставил делам идти своим чередом.

Но благодушное пренебрежение не могло быть вариантом, когда речь шла о решении аналогичных проблем в пределах собственных границ Советского Союза. Российская империя росла путем завоеваний и приращений на протяжении столетий, и многое из того, что когда-то было иностранной территорией, теперь воспринималось как неотъемлемые части родины. Казалось, не могло быть и мысли о том, чтобы «освободить» их в том смысле, в каком были «освобождены»